Marauders: stay alive

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marauders: stay alive » Завершенные отыгрыши » [25.01.1978] And make believe


[25.01.1978] And make believe

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

AND MAKE BELIEVE


закрытый эпизод

https://forumupload.ru/uploads/001a/c7/fc/88/260240.jpg

Участники: Eleanor Covett & Ludwig Wilkins

Дата и время: 25.01.1978, ночь

Место: Дом Л.Уилкинса

Сюжет: И этот старый мир продолжает вращаться

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+4

2

Больше всего на свете Элеонору Коветт беспокоила неопределенность. Неопределенность незаметно подтачивала мироздание и пробиралась в самые укромные его уголки, сначала обманчиво сглаживая остроту краев всевозможными «может быть», «вполне вероятно», «наверное», а потом разрушая ядро. Растягиваясь во времени, неопределенность незаметно становилась страшным оружием, которое наносило удар по тому, что составляло не только основу Нориной повседневности, но практически – основу ее существа.
Существование всех фундаментальных компонентов ее жизни регламентировалось определенным набором правил и принципов: «Обскурус» жил в соответствии с утверждаемым в конце декабря издательским планом; светское общение подчинялось сезонному календарю; интеллектуальные развлечения были приурочены к определенным, заранее известным датам; и даже в личной жизни наличествовали закономерности, состоявшие из регулярного, без пропусков, общения и регулярных, без пропусков, встреч.
Вступивший в силу первого января Декрет Крауча, наделавший всюду много шума и ставший к концу января уже одиозным документом, который старались не поминать лишний раз всуе, разнес карточный домик из всех этих правил одним махом. «Обскурус» вынужден был отказаться от намеченных целей на год уже в первую неделю января, из-за ограничений на въезд и выезд и ограничений на ввоз и вывоз товаров. Книги в поле зрения Министерства Магии пока не попадали, а вот иностранные писатели, редакторы и переводчики – да. Светская жизнь замерла, остановленная введенным Декретом комендантским часом. И даже в личной жизни вдруг наметились перемены – в то время как у нее самой дел стало меньше, у Людвига работы только прибавилось.
Когда двадцать второго января Уилкинс связался с ней с помощью сквозного зеркала и предупредил, что запланированной встречи вечером не будет, Нора не заподозрила неладное. Она вообще ничего не заподозрила, просто согласилась перенести встречу на другой день. И со своими планами тоже обошлась щедро: вместо того, чтобы заниматься деловой почтой и посмотреть расписание, которое для нее составил помощник, Нора отправилась читать и спать пораньше. Из-за этой роковой праздности неопределенности в ее жизни на следующий день стало еще больше.
Проблемы избрали личину срочного выпуска «Пророка», сообщавшего о нападениях на дома охотников на оборотней. В пору, когда каждый срочный выпуск все невольно примеряли на себя, картина почему-то сразу же сложилась в голове у Норы с кристальной, обескураживающей ясностью – вот почему Людвиг отменил встречу. Его друг, должно быть, пострадал. Вчитываясь в текст на первой полосе, Нора так скоро начала примерять ситуацию на не очень близко знакомого ей друга Людвига и его семью, что сама удивилась скоропалительным выводам. Мало ли в жизни, в конце концов, было совпадений. Мало ли какие дела могли задержать Людвига.
Мироздание напомнило о том, что случайных совпадений не бывает, когда Нора пару дней спустя открыла страницу со списком погибших. Николас и Ребекка Денбрайт. Кажется, так их звали. Впрочем, почему кажется. У Норы была отличная профессиональная память на имена, даты и подробности. Ошибки быть не могло. Так вот, значит, в чем дело.
Как это часто случалось в темные времена, трагедия, еще вчера существовавшая для Норы разве что на первой полосе газеты, вдруг шагнула в жизни и обрела два лица. Три лица – два мертвых и одно живое, и, судя по всему, очень занятое.
Будь это любые другие дела, Нора не стала бы настаивать на встрече – она понимала важность чужой работы и не собиралась ложиться поперек. Но оставить Людвига в одиночестве разбираться со смертью друга Нора не могла. Двадцать пятого января она отправилась к Уилкинсу домой, воспользовавшись тем, что у нее был собственный портключ.
Людвига дома не оказалось, и его домовики так и не смогли объяснить ничего более внятного, чем один-единственный факт - Людвиг отправился в Хогвартс. А Норе, очевидно, только и оставалось, что ждать.
Ожидание тоже умножало неопределенность. И неопределенность начинала Нору изматывать. Стрелка часов перемахнула за комендантский час, и Нора забеспокоилась. Для успокоения домовики притащили ей ужин, к которому она не притронулась, чай и книгу. За книгой прошло еще некоторое время. Когда ожидание стало совершенно, невыносимо долгим, в передней скрипнула дверь, оповещая о возвращении хозяина.

Отредактировано Eleanor Covett (2020-11-25 14:23:02)

+5

3

Стремительно надвигающийся зимний вечер жадно поглощал краски и заливал тени синим. Становилось холоднее и Людвиг скукожился, втягивая голову и шею по глубже в приподнятый ворот мантии, а руки в карманы. Мерцающий в свете больших окон Хогвартса снег бодро хрустел под ногами. Мимо него пронеслась весело гогочущая пара подростков, где-то в стороне улюлюкали катающиеся с горки дети. Он не оглянулся и даже не поднимал головы, просто брел вперед. Вперед и вперед, по расчищенной между сугробов и крепко протоптанной дорожке к школьным воротам. Где-то там в одной из самых высоких башен, в тепле и безопасности замка оставалась маленькая девочка, которой он нынче принес дурную весть. Самую дурную из всех возможных и теперь он никак не мог забыть ее лицо. Эти широко распахнутые, уже наливающиеся тихими слезами глаза. Прости. Прости меня, что я был вынужден сегодня принести тебе известие о смерти родителей. Прости меня, что я не знаю никаких слов утешения. Я даже не уверен, что мне позволено тебя обнять.
Он был благодарен директору, что ему не пришлось делать это в одиночку, но даже наличие Дамблдора не могло изменить факт, что Ника и Бекки больше не было. Этого не могло изменить ничего, никакая светлая или темная магия, никакое зелье или чары. Они просто умерли. Их просто убили. Осталось девочка. Хрупкая фигурка в огромном кресле. Наверное, он мог бы попросить у директора возможности остаться дольше, возможно это было бы даже правильно, но он никак не мог придумать, что он с этим разрешением смог бы сделать. Он не мог ничего. Ничего. Ничего. Это слово, эта мысль все билась в виски и никак не хотела уходить. А он все брел и брел.
Он не мог просто вернутся домой, скинуть мантию и жить дальше. Не пока перед глазами стояло тоненькие ручки маленькой девочки, мнущей и сжимающей, все сильнее и сильнее край форменной мантии, а прогнать это видение у него никак не получалось. По этому, еще на подходе к воротам, он выудил из кармана портсигар, раскрыл его, стянул зубами перчатки и дубеющими от холода пальцами вывел сообщение, - « Через час, у генерала».
Сказать, что Мэриан не обрадовалась «капризу шефа», было не сказать ничего, но и противопоставить совершенно не настроенному искать компромисса по вопросу «чучела из оборотня» Оберону она ничего не могла. Людвиг желал волчей крови, потому что никого, кроме этих брендивших от лунного света ублюдков, кого винить в смерти Ника, не было. Если была бы такая возможность, он бы с превиликим удовольствием превратил бы кого-то из них в кровавое месиво. У этих выродков было зелье, была возможность не убивать и не бть убитыми, так какого фестрала надо было плодить в мире сирот? Рождества им не хватало? Единственное на что его все же смогла уговорить Мэриан, это оформить заказа, как пожелание снобствующего зельевара или артефактолога, желающего пополнить свои запасы особо свежим экземпляром. Людвиг скрипя зубами согласился. А потом, раз уж они все равно сегодня встретились, можно было обсудить и другие текущие вопросы их бизнеса. Рождественские нападения вместе с последующим введением военного положения буквально открыли шлюз, наводнив их новыми клиентами и запросами. Проблемы с чьем решении отказывало(да и чего там, просто напросто не справлялось) государство, приходилось решать другими способами. Они говорили и говорили, обсуждали детали новых проходов через магловский мир, необходимость расширения и обновления печатной установки для всевозможных документов, налаживание контактов с зарубежными банками. Они обрисовывали большое, а потом переходили к частному, конкретному, требующего последней шлифовки и отладки. Часы отсчитывали минуты и часы. Стрелки давно пересекли границу комендантского часа, а дела все не заканчивались. В конце концов истощив как силы, так и темы для обсуждения, они разошлись.
Где-то церковные часы били без четверти час ночи. Людвиг аппарировал домой.
Оказавшись на месте, он быстро оглянулся по сторонам и нырнул под окружающие дом защитные чары. Он еще толком не успел ступить на нижнюю ступень крыльца, как перед ним отворилась дверь дома, а из за нее выглянуло лицо Моне. Эльф раскрыл дверь шире и тут же, стоило Людвигу ступить внутрь, снова ее захлопнул. Мане с той же тревожной миной на лице, что и брат, так же ошивался в прихожей.
- Что? - рявкнул Людвиг.
- Хозяин припозднился, - заскворчал Мане.
- У хозяина гости, - пискнул с другой Моне.
Людвиг замер на половине движения, призванного расстегнуть застежку мантии.
- Гости? - переспросил волшебник.
- Леди Нора, - проскрипел Мане.
Людвиг слегка расслабился. Даже если он совершенно ее сегодня не ждал, Элеонора в этом доме была гостем скорее желанным.
- Надеюсь, вы ее накормили и уложили спать?
- Она ждет, хозяин, - виновато пролепетал Моне и скрылся под своими огромными ушами.
- А.., - было все, что смог ответить на это Людвиг. Он был рад видеть Элеонору в своем доме, он, наверное, даже не имел ничего против того, что она решила заглянуть именно сегодня, в чем он совершенно не был уверен, так в том, что хочет сейчас еще с кем либо говорить, а раз уж Нора не спала, едва ли будет возможно последнее избежать.
Избавившись от уличной одежды и уточнив, где именно «леди Нора» ждет, Людвиг отправился в гостиную.
Дверь была приоткрытой и из комнаты сочился мягкий свет напольной лампы.
- Чему обязан подобными бдениями? - поинтересовался он у женщины, оказавшись внутри и оценив ситуацию.

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+5

4

Нора вслушивалась в беспомощное бормотание домовиков в передней и размышляла о варианте развития событий, который в ее мире почему-то не существовал до возвращения Людвига: что если он окажется не рад ее видеть, или ее присутствие окажется в сложившейся ситуации неуместным? С одной стороны, для такого, разумеется, не было ни случайного повода, ни рациональной причины: насколько Норе было известно, они не состояли в ссоре, не имели предварительной договоренности не являться друг к другу без приглашения и давным-давно обменялись ключами от домов друг друга, подразумевая молчаливое приглашение в дом. С другой стороны, раньше Людвиг не терял близких друзей в заведомо неравном бою во время нападения оборотней. Раньше никто в магической Британии не терял таким образом столько друзей и знакомых разом, и теперь с этими потерями нужно было как-то жить и примириться, даже таким людям, как она сама, - кому повезло не обнаружить в списке погибших никаких лично знакомых имен.
Людвиг, которому домовики, разумеется, сообщили о ее визите, должен был прийти в гостиную, и Нора не стала предпринимать ничего, чтобы как-то к его приходу подготовиться. Она сидела ровно так, как сидела в этой гостиной всегда – с книгой, с ногами забравшись на диван, не хозяйка и не гостья. Имеющая право на соприсутствие.
Соприсутствовать при смерти друзей Уилкинса ей еще не приходилось. Об этом, как и о том, что сделать, чтобы не потерять лицо, если ее присутствие будет нежелательным или неуместным, следовало подумать заранее, но момент был упущен. Почему-то Нора забыла, что сочувствие и сострадание даются ей куда тяжелее, чем рациональный – слишком рациональный для данной ситуации – подход к жизни и смерти.
Людвиг, как бы дорог ей он ни был, не являлся ни первым, ни последним человеком в магической Британии, который потерял друга, проиграв его смерти. При короле Артуре лучшие друзья умирали в схватках с дромарогами, оставляя рыдающих жен и детей. Смерть вообще позаботилась о том, чтобы не быть явлением уникальным и исключительным, – она устроила все так, чтобы терпеливо и не суетясь дождаться всех без исключения. Всех и каждого, даже того, кто, возможно, стоял и за смертями охотников тоже.
В том, что смерть придет за всеми, – даже за такими, как какой-нибудь творящий глупости во имя почти изжившей себя идеи Темный Лорд – Нора, в отличие от многих, находила успокоение. Вероятно, конечность всякого бытия вообще была единственной справедливостью, существовавшей в мире.
Что она будет делать, если он явится в гостиную совершенно разбитым? Опустошенным, взбудораженным, ищущим поддержки? Она что-то испытает сразу же или нужно будет помочь переживанию пробудиться? В данной ситуации Нора могла лишь сочувствовать утрате Людвига и сиротству ребенка (в том случае, если она запомнила правильно, и ребенок у друзей Уилкинса вообще имелся). К погибшим, о которых она знала разве что по рассказам Уилкинса, Нора не испытывала совершенно ничего – она вообще ничего не испытывала к незнакомцам. Это было непреложное правило, которое всегда экономило ей массу нервных клеток и сил.
Людвиг вошел в гостиную уставшим. Раздосадованным. Обозленным. Опустошенным, но как-то зло. Нора подняла на него взгляд от книги, окинув быстрым оценивающим взглядом, и пожала плечами.
- Прочитала «Пророк», - спокойно пояснила она. Она была не из причитающих и сочувствующих. Нора любила конструктивные решения и здравый подход. Здравый подход можно было найти ко всему. В каком-то смысле – даже к смерти. К единственной уравнивающей мир справедливостью, над которой никто из ныне живущих был не властен.

+4

5

- И что же в нем такого пишут? - без капли интереса, который изображать  у него не было никаких сил, спросил мужчина. Он читал лишь утренний выпуск, как обычно перелистывая «Пророк» за завтраком, и ничего, кроме очередного пережевывания уже произошедшего, будь это нападение на семьи охотников или дело Бэгнолд, да вконец надоевших увещеваний о том, что вот еще чуть-чуть, вот еще немного и доблестью лично Крауча или кого-то столь же оторванного от земных дел, они наконец таки увидят свет и выход к счастливому будущему, там не обнаружил. Существовала, конечно, еще возможность, что он просто пропустил то самое известие, которое не имело ни малейшего значения лично для него, но касалось Элеоноры. Это было вполне возможно, министерская бюрократия нынче какие только чудеса не плодила. Что это могло быть, раз уж Нора не только пришла, но еще не посчитала возможным пойти спать, Людвиг не имел малейшего понятия. Быть может сказывалась усталость, а может то, что он был слишком невнимателен и поглощен собственными проблемами в эти дни. Бесконечные справки, которые требовались для того, чтобы заполучить тела для похорон, запустить процесс о рассмотрении вопроса опекунства, не говоря уже о наследии Николаса с Ребеккой, в условиях, когда только лишь один из них обеспокоился тем, чтобы составить завещании, все это занимало практически все его время, хорошо еще Феликс был не против присмотреть за их собственной конторой. В любом случае, он, кажется, отстал от жизни. Впрочем, в царившем нынче бедламе это было не очень-то и удивительно, сварливо подумал Людвиг проходя внутрь гостиной.
Если быть совершенно честным с собой, ему сейчас не хотелось никаких ночных посиделок и разговоров. Внутри было пусто, а голова гудела. Разговор с Мэриан принес с собой усталость, но не облегчение. Свербящее внутри чувство неудовлетворенности и неприкаянности, стало просто чуть тупее, но исчезать даже не подумало. Людвиг хотел просто закинуться зельем снотворного без снов и провалится в забитые, но вместо этого брел через гостиную, на ходу расстегивая сперва ворот, а потом все последующие пуговицы сюртука. Плотная, идеальное прилегающая мантия нынче буквально душила его. Мужчина бросил сюртук на пустое кресло. В обычный день он аккуратно бы его сложил, а потом унес бы в гардеробную, но сегодня ему было все слишком все равно. Домовики уберут. Людвиг упал мешком в другое кресло и закинул обутые в сапоги ноги на стол.
- Рассказывай.
Женщина выглядела спокойной. Расслабленной и быть может самую малость задумчивой, но это ему вполне могло лишь казаться. Людвиг безвольно свесил руки через края кресла и лениво, сквозь полу прикрытие веки разглядывал свою гостью. Он почти ей завидовал. Этой прохладной невозмутимости, которая позволяла Элеоноре Коветт смотреть на мир словно с высот ледяной башни. Холодный разум, который по настоящему не испытывал ничего. Когда-то очень давно ему казалось, что там внутри есть нечто еще. Ему лишь казалось, но он вполне был способен любоваться прохладной чистого рассудка. Быть может это то, что ему сейчас нужно. Отрезвляющая доза полного безразличия.

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+4

6

Людвиг прошел в гостиную, мимоходом, непривычно небрежным жестом бросив сюртук на пустое кресло. Небрежность в чем бы то ни было, даже в такой мелочи, как обращение с собственным сюртуком, – так идеально скроенным и пошитым, что обращаться с ним подобным образом было настоящим кощунством – была Людвигу не свойственна, пусть в данном случае и вполне объяснима. Небрежность, граничащая с усталым безразличием, дополняла общую картину его состояния, уже нарисованную воображением Норы в ожидании, но до конца в нее все равно не вкладывалась.
Она вглядывалась в его лицо, искривленные безвольной позой очертания его фигуры, и пыталась сделать из этого какие-то выводы.
- Опубликовали поименный список погибших во время нападения оборотней, - пояснила Нора и вдруг осознала, что, идя сюда, совершенно не продумала не только реакцию Людвига на ее визит, но и то, что она ему скажет. Люди ее склада ума и характера не могли позволить себе спонтанное, незапланированное сопереживание – даже самые искренние их намерения ввиду отсутствия поблизости подходящих слов могли казаться лживыми и неискренними.
- Я увидела там фамилию Денбрайт и вспомнила о твоем друге, - все же продолжила объяснение Нора, привычно полагаясь на причинно-следственные связи, которые обычно ее не подводили, в отличие от проявлений чувств. – Сопоставила это с тем, что ты отменил нашу встречу, и решила, что моя компания сегодня может оказаться для тебя полезной.
Простая, понятная и вроде бы вполне логичная история, которая привела Нору сюда, в эту гостиную, кончилась гораздо раньше, чем она была к этому готова. Как будто она сама себя добровольно обезоружила перед усталостью и отсутствием у Людвига всякого интереса к ее ожиданию. Нора бы даже поспорила, что на самом деле Уилкинс больше всего хотел просто подняться наверх и уснуть, возможно, даже в ее компании, но уже молчаливой и не нуждающейся ни в каких объяснениях и не сотрясающей воздух словами, которые не имели ценности, если противопоставить их утрате, только что пережитой – или не пережитой – Людвигом.
Отпустить его спать, в спасительный полумрак спальни, где необязательно было разговаривать и объяснять кому-то, что ты чувствуешь, было бы, возможно, самым разумным и милосердным, что Нора вообще могла сделать, но разговор как будто бы уже начался, и прервать его на этом месте предложением идти спать было бы ужасно нелепо и странно, как будто она превращала свое присутствие в насмешку.
- Я, вероятно, не должна была превращать это в ночное бдение, но мне показалось неуместным идти спать в твоем доме, не дождавшись тебя, - закончила Нора, не отводя от Людвига взгляда.
В семьдесят четвертом году между ними пробежала трещина, которая так и не затянулась до конца. Иногда Нора ощущала эту трещину как упущенную возможность обрести что-то, о чьем существовании она так толком и не узнала, иногда – как несостоявшееся приобретение, о котором было бессмысленно сожалеть, потому что сожаление легко могло отравить и испортить то, что у них уже имелось. А имелось у них, если разобраться, не так уж и мало: отношения, выстоявшие многочисленные дискуссии, нестираемое, буквально записанное в кровь, неравенство и понимание, лежавшее в устраивавших их обоих пределах.
Пределы эти до сего дня не нуждались в пересмотре. Они были приняты до рождественских терактов и до нападения на оборотней. До того, как мир в одночасье сошел с ума и раскололся на «нас», которые были правы, и «их», которые всегда были виноваты. «Мы» и «они» менялись в зависимости от точки зрения, но суть от этого не менялась: мир вокруг них тоже дал трещину, и решать, что они с этим будут делать, нужно было уже сейчас.
Нора хотела бы уметь врать самой себе, что она пришла к Людвигу именно за этим решением. Но врать она не умела. Она пришла, чтобы задать один-единственный вопрос, спокойно, без драматического ломания рук и лживого дрожания в голосе.
- Как ты? – спросила Нора, потому что действительно хотела услышать ответ.

Отредактировано Eleanor Covett (2020-11-28 17:35:45)

+5

7

-  Аа, - невыразительно протянул Людвиг. Списки. Очередной перечень с именами убитых, покалеченных и пропавших без вести. Он помнил жадность с которой подобные списки годы назад проверяла мать. Эту граничащую с манией необходимость пройтись пальцем по каждому имени, ниже, ниже, еще ниже, пока она не доходила до буквы У и  только в этот миг ее решительность сбоила, заставляя замереть и только потом дойти в списке до самого конца. Имя Фердинанда Уилкинса в нем снова не было и газета, уже совершенно не нужная, летела в угол у камина. Вопреки всем страхам матери газета имя отца так и не принесла. Весть о гибели Фердинарда в бельгийских снегах принес им исхудалый, потрепанный филин с кольцом-знаком принадлежности союзным войскам. Они все знали какое именно послание принесла им птица, матери так и не хватило сил распечатать конверт и это пришлось делать деду. Это было самое гадкое Рождество, какое Людвиг помнил.
Ему самому не приходило в голову тратить время на списки. Быть может потому, что еще совсем не давно и никаких списков не требовалось, имя каждой жертвы ублюдков за масками-черепами много крат выкрикивалось всевозможными средствами массовой истерики, их было просто не возможно пропустить. После Рождества имен разом стало много, но выискивать среди них знакомых Людвиг не видел смысла. Если будет суждено, вестник смерти найдет его и так. Нашел. И как когда-то годы назад мать, Людвиг сам в итоге бежал ему на встречу. Вот только смерть оказалась не самым тяжким испытанием, жизнь, которая оставалась, - да.
- Я был занят, - дослушав Элеонору, сообщил очевидное Людвиг. Для нее известие о смерти Ника стало новостью, а для Людвига казалось уже далеким прошлым. Четыре дня, всего лишь четыре дня, а такое чувство, что прошли месяцы, а быть может даже годы. Вечность. Одно дело подгоняло другое, каждая новая встреча, каждый решенный вопрос влек за собой новые. Ему толком не было времени остановится. Он, наверное, и не хотел. Когда ты занят, некогда хандрить и глотать сопли. Мысль, что ему может потребоваться хоть чья-то компания, тем более общество Элеоноры, Людвигу даже не пришла в голову. Зачем ему это? Зачем это ей?
- Отказ от сна еще ничью жизнь не делал лучше, - без особого задора фыркнул Людвиг. У него не было сил даже удивляться. Из всех знакомых ему людей, казалось бы, именно Нора была той, кому не требовалось цепляться за несоотстветсвие чему либо в угоду доводам рассудка. Или это было нечто ползабытое из многотомника светского этикета? Тогда это тем более было нелепо. И не только потому, что их отношения давно и совершенно бесповоротно противоречили этим самим многотомникам. Нет, усталый мозг Людвига был совершенно не способен найти в этом хоть какую-то логику.
Элеонора задала свой вопрос и Людвиг повел плечами. У него был долгий день, на дворе второй час ночи, наверное, уже никак.
- Устал, - выдал вердикт собственному состоянию Людвиг. Что еще он мог сказать? Ничего. Они были слишком давно знакомы, говорили слишком много и слишком о многом, чтобы у него могли создаться иллюзии насчет того, что смерть Ника и Бекки могла хоть что-то значить для Норы. Все люди умирают. Смерть так же естественна как жизнь, дыхание, просыпание по утрам. Она просто есть. А дети просто теряют родителей. В этом нет ни справедливости, ни какого либо высшего смысла. Интересно, как в этой прохладной отчужденности было детям, которые когда-то попадали в ее приют? Спокойно или одиноко?

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+4

8

Норе запоздало пришло в голову, что для Людвига списки в «Пророке», как, впрочем, и сама смерть Денбрайтов, уже были прошлым. Как минимум – свершившимся фактом. Горе уже наверняка превратилось в список неотложных дел: Нора, разумеется, не знала, были ли у Денбрайтов родственники или более близкие, чем Уилкинс, друзья, но предполагала, что в вопросе подготовки прощания и улаживания прочих сопутствующих смерти формальностей Людвиг будет на передовой. В конце концов, крайне маловероятно, что у Денбрайтов в кругу знакомых был кто-то, кто мог бы справиться с погребальной бюрократией – как и с любой другой, впрочем, - так же хорошо, как Людвиг.
В отличие от Людвига, который, как Норе казалось, наверняка должен был иметь в семье некоторый опыт обращения со списками погибших (его отец, в конце концов, ведь погиб на гриндевальдовской войне, она тоже отметилась такими списками), у самой Норы такого опыта не было. В ее семье воевали не так, чтобы позволить себя уничтожить: Мантеры всегда держались в стороне от кровопролития, магических дуэлей, быстрого и фатального размена заклинаниями. Мантеры вели кабинетные войны – такие, которые могли выиграть.
Списки погибших за Гриндевальда или погибших в борьбе против него в доме Мантеров, как и в доме Коветтов, всегда пролистывали не то с суеверием, не то с брезгливостью – бесконечные фамилии, растянувшиеся на несколько полос и весь алфавит от A до Z, не значили для них ровным счетом ничего. И у Макса к этим спискам интереса было куда больше, чем у нее самой – у Макса, во всяком случае, там могли оказаться коллеги или знакомые, дальние родственники, отчаянные горячие головы. Для нее в этих списках не было никого – Мантеры были ни за, ни против. Ровно посредине.
Листая «Пророк» утром, Нора задумалась о том, что вообще эти списки значили для Британии, которая еще не стряхнула с себя оцепенение, охватившее всех в Рождество. Все это были чьи-то родственники, друзья, дети, возможно, жены или мужья. Не такой большой список, как в военное время, но все-таки достаточно объемный для того, чтобы уже можно было поверить в то, что следующим в «Пророке» может оказаться каждый. Или почти каждый. Так ей казалось до. А теперь уже не казалось никак. Удачно, что при этом Нора не испытывала к погибшим никаких персональных сентиментальных чувств, потому что тогда мыслить здраво было бы совершенно невозможно.
Для Людвига список в «Пророке» тоже ничего не значил. Но только потому, что главные имена из него уже выпали со страницы газеты и превратились в реальность. А реальность, должно быть, скукожилась и деформировалась – это Норе оставалось только представлять, предоставляя воображению заполнить лакуны жизненного опыта.
- Ты занимаешься похоронами? Или у них кто-то еще остался? – без обиняков уточнила Нора, решив, что прикидываться милосердной и снисходительной будет неуважительно и даже глупо.
По поводу сна Людвиг, конечно, был совершенно прав, но в данном случае уснуть у нее все равно бы не вышло – неопределенность обычно становилась для Норы причиной бессонницы.
- Не делал, - согласилась Нора. Она встала с дивана, отложив книгу, и подошла ближе к Людвигу, выбрав не подлокотник кресла, а столик, на котором и так уже лежали ноги Уилкинса, и хуже столику стать, в общем-то, уже не могло. – Поэтому спать мы с тобой отправимся вместе. Считай, что мне просто хотелось убедиться в том, что ночных бдений не станешь устраивать ты.
Нора села на столик и положила правую руку на ноги Людвига, как будто ей нужна была какая-то физическая точка опоры. В действительности ей просто казалось правильным в этой ситуации соединить их с Уилкинсом хоть чем-нибудь, почему бы не собственной рукой. В этом была бы даже некая символичность. Во всяком случае, отягощающая Людвига меньше, чем если бы она выбрала сесть на подлокотник его кресла, как в лучшие времена.

Отредактировано Eleanor Covett (2020-12-01 22:25:52)

+4

9

Бои в Бельгии были слишком яростные, зима слишком глубокой и тело отца они так и не увидели. Хоронили пустой гроб с присланными отцом из Европы письмами, еще какими-то безделицами, которые казались важными матери. Амадей, словно совсем маленький, держался за руку с матерью и совершенно не пытался прятать раскрасневшийся нос и глаза. Людвигу оно все казалось слишком сюреальным и странным, быть может потому, что в отличие от брата, его собственные отношения с отцом как-то не сложились. Еще или уже, но это было уже не важно. Вместо отца им всем остался гроб с какой-то чепухой и уйма вещей, чей один только вид приводил мать в состояние безудержного рыдания. Со временем Лилит все же усмирилась, пусть даже настоящего приятия так и не нашла. Для того, чтобы она обрела хоть какой-то покой потребовались еще два года, победа над Гриндевальдом и возможность поехать в Белгию. На братскую могилу, к последнему пристанищу отца.
Понимание этого действия к нему пришло только сейчас. Ей требовалось попрощаться. Не с пустым гробом, с человеком с которым она разделила жизнь. Пусть даже под жизнерадостно зелеными кронами деревьев и синевой майского неба оно было столь же нелепо, чем два года назад в черно-серую промозглость Английской зимы. Просто тут она ощущало его присутствие, тут моя сказать ему все то, что не успела сказать до. Поставить точку, чтобы жить дальше.
Ему самому казалось, что такую точку он уже поставил четыре дня назад, покидая морг. Или чуть позже, оказавшись дома и наткнувшись взглядом на колдографию Ника с Беккой и дочерью. Или так и не поставил? Смерть требовала от живых слишком многое, чтобы у него осталось время остановится и как следует подумать. А быть может он просто не хотел. Считал это не важным, ибо пустоту, которая разверзлась внутри все равно было нечем заполнить.
- Похоронами, наследством, теперь еще кота надо искать, - искривил губы в дикое подобие улыбки мужчина. Возня с наследством почти-что воскрешала Ника к жизни. Сколько раз они успели за эти годы обсудить необходимость нормального завещания за бокалом пива, десятки, а то и сотни раз. Хотя, конечно, правда состояла в том, что бухтел о них Людвиг, а Николас лишь качал и мотал головой в нужных местах. Кто бы мог подумать, что из всех этих, разлитых вперемешку с пивной пеной слов, в голове Денбрайта оставалось так мало. Этот балбес не оставил завещания, по крайней мере ни такого, кто все еще имел силу в настоящем. Ребекка слава Мерлину держала бумаги в куда большем порядке. Это, по крайней мере означало, что ему не составить трудов хлопнуть по носу было уже разевавших пасть на наследие Шарлотт родственников.
- Есть сестра отца Ребекки с семьей. Они должны на днях прибыть в Лондон, - пояснил Людвиг. Он не понимал этой необходимости собираться на случаю смерти людей, которых ты быть может последний раз видел лишь в детстве. Оно неволей создавало в нем чувство, что интересуют их совсем не погибшие, а то, что осталось после них. А предприятие Ника давало более чем приличную прибыль. Вот только полагалась она его дочери и Людвиг собирался сделать все, что было в его силах, чтобы так и осталось.
Женщина, ведомая одной лишь ей самой известными причинами, решила пересесть и вполне комфортного дивана на низкий столик. Людвиг проводил все это действие скептическим взглядом и остановился на легшей на его ноге руке Элеоноры. Он медленно поднял голову, - Если бы не сие крохотное обстоятельство, - усмехнулся Людвиг, - я сейчас, скорее всего, уже бы спал. Возможно с тобой.

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+3

10

“Books say: She did this because. Life says: She did this. Books are where things are explained to you; life is where things aren't. I'm not surprised some people prefer books. Books make sense of life. The only problem is that the lives they make sense of are other people's lives, never your own.”
― Julian Barnes, Flaubert's Parrot

- Кота?! - вырвалось у Норы. На долю секунды ей показалось, что она просто ослышалась. Похороны, наследство… и кот? Кого всерьез во всей этой ситуации беспокоил бы кот? Но кривоватая улыбка, скользнувшая по губам Людвига, почему-то убедила Нору в том, что слух ее не подвел. Речь в самом деле шла о коте.
Одинокая потерявшаяся животинка, в любом другом случае просто проскочившая по краешку ее внимания, в этот вечер вдруг разом утянула за собой, как скатерть, всю ладную канву событий – ни один Темный Лорд не думал о котах. Никто из Пожирателей Смерти не остановился бы просто так, посреди Хогсмида или вокзала, чтобы спасти кота. Никто из известных ей людей, организуя похороны лучшего друга, не задумался бы о его коте. Никто, кроме Людвига Уилкинса.
От этого – хотя к животным в целом Нора была скорее равнодушна – почему-то потеплело на душе и почему-то вспомнился Гарнс с их вечными беседами о том, что делает литературу похожей на жизнь, а жизнь – похожей на литературу. Детали, считал Гарнс и улыбался уголками губ, когда она пыталась с ним спорить. А ведь он был прав.
Списки в газетах были безликим перечислением – сборищем букв, сложенных в чужие имена, не имевшие смысла. В новостях о терактах натренированное многолетней дружбой с Эйданом ухо Норы выбирало не новости о числе погибших «хороших», а о количестве жертв среди «плохих», потому что среди безликих «плохих» были вовсе не плохие, дорогие ей люди. А Денбрайты из списка погибших при нападении оборотней никем ей не приходились, но оставили Людвига наедине с похоронами, наследством и поисками кота.
За историей Денбрайтов, которую, присовокупив ее к десятку других историй, рассказал «Пророк», проступила другая, в которой за чужими именами стояли коты, о которых забыли все, кроме Людвига; незнакомый ребенок, скучавший, вероятно, не только о родителях, но и о питомце; дом, в котором не осталось ничего, кроме мяукающей пустоты.
Гарнс был бы счастлив – как умеют только писатели – услышать, что вокруг одного-единственного утерянного в самом начале истории кота собралась целая жизнь, которая почему-то больше не была такой уж чужой. О чужих ведь обычно знаешь мало, чужие жизни не приходится представлять в подробностях.
- С сестрой отца, надо полагать, у них были не близкие отношения? – уточнила Нора, склоняя голову набок. Что-то едва различимое в тоне Уилкинса подсказало ей, что он сам по какой-то причине был от приезда родных Денбрайтов не в восторге. – Но от наследства, конечно же, они не откажутся.
А кто бы отказался – Денбрайты, судя по всему, жили более чем неплохо. И очень удачно умерли, чтобы предоставить право жить неплохо дальним родственникам. Оборотная сторона наличия большой семьи, как ни крути.
- У них ведь еще был ребенок? – уточнила Нора. Если память не сыграла с ней злую шутку, у Людвига была еще одна забота. Забота, должно быть, была в Хогвартсе, когда все случилось, и не пострадала. Вот только в одночасье осталась сиротой.
Нора не хотела вспоминать таких сирот. Воспоминания о детях, лишившихся всего, вселяли в нее странное, неуловимое, неописуемое беспокойство: дети были деталями, подробностями, из которых складывали большие, страшные истории. Истории, с которыми когда-то у нее получалось жить.
Людвиг порой оживлял в ней эти истории и, должно быть, сам не знал, что умел это делать. Вокруг него, помимо интересной и неинтересной работы, были еще люди, и люди охотно, порой даже слишком, делились с Людвигом своими историями, невольно делая его одновременно циничным и восприимчивым.
Люди, преломленные сквозь призму его восприятия, Норе не то что нравились как-то по-особенному, но рано или поздно приобретали другое значение.
- Ты думаешь, ты сможешь уснуть? – мягко поинтересовалась Нора, не убирая руки с ноги Людвига.

Отредактировано Eleanor Covett (2020-12-01 22:29:24)

+3

11

- Кота, - в почти мрачной серьезности подтвердил Людвиг. О том, что у Денбрайтов был кот, он если когда-то и знал, то давно и благополучно забыл. О его существовании Людвиг узнал от Шарлотт. Из робкого вопроса, о том кто его кормит, если мамы с папой больше нет. Вот только ответа у Людвига не было. Сколь тщательно он не пытался вспомнить, но ничего, что могло указать на участь кота в нападении, в разговорах со следователями так и не вспомнил. Это могло быть хорошей новостью. По крайней мере для кота. А могло быть и ровно противоположенной. Людвиг почему-то ставил на то, что как минимум труп несчастного питомца Шарлотт в доме не был обнаружен, смерть животных людей частенько трогала куда сильнее чем участь их хозяев и ему бы сказала, что нашли и кота. Но найди прибывшие на место убийства хиты живого, но уже бесхозяйственного, ему скорее всего тоже бы сказали. Словом, что именно стало с котом, было не известно, но не попытаться узнать Людвиг тоже не мог. Если он мог вернуть Шарли хотя бы кота, то так тому и быть. А все остальное они, как нибудь, попробуют отстроить с нуля. Хотя с этим тоже существовала загвоздка. Было ли это признаком его малодушия или все же разумным решением, но духу спросить у девочки, согласна ли она на то, чтобы он стал ее опекуном, сразу после того как та узнала о смерти родителей, у Людвига не нашлось. Благо бумажная волокита терпела и Людвиг надеялся вернутся к этому вопросу, но уже после похорон Ника и Бекки.
- Миссис Оглеторп никогда не одобряла выбора профессии Бекс, - в ответ на вопрос Норы чуть повел плечами Людвиг. Он был не особо в курсе деталей отношений между Реббекой и тетей. Как он подозревал, то главным образом ровно по тому, что никаких отношений и не было. Тетя исправно присылала им поздравительные открытки на все праздники, даже раскошеливалась на подарки для Шарли,  Ник с Бекки(больше по настоянию Николаса, считавшего, что это всего лишь вежливо и особых трудов им все равно не доставит) отвечали взаимностью. При этом тетя раз от раза не упускала шанс вставить в свои послания то такой, то эдакий совет о том как именно следует жить и растить детей, чем не мало веселила Ника и злила племянницу. Особо занимательные эпитеты Людвигу даже зачитывали, и тут главное было не попасть впросак проявляя излишнее веселье, тем самым окончательно портя настроение хозяйки. Словом, отношения были так себе.
- В чем-то было бы, наверное, даже не разумно с их стороны отказываться, если вдруг такое наследие появится, - почти-что философски изрек Людвиг, но для пущей справедливости добавил, - но вполне возможно, главная цель не оно, а возможность объявить, что достопочтенная миссис Оглеторп всегда знала, что именно так оно и закончится.
И тут даже было особо не о чем спорить. Работа охотников имела свои риски, но как ему когда-то пояснила Бекс обучение и безопасность сотрудников у них было на первом месте, а статистика «несчастных случаев на рабочем месте» сильно ниже того же Отдела Тайн. К тому же, данные нападение пусть даже скорее всего связанные с профессиональной деятельностью, все же не случились во время работы. В этот раз работа без спросу снесла двери дома. Людвига не переставало удивлять с каким спокойствием он мог об этом сейчас думать. И одновременно с этим желать лично отправить кого-то к праотцам. Даже не ради Ника с Реббекой, а ради ребенка, который остался один.
- Дочь. В марте будет двенадцать. Я ездил сегодня сообщить ей, - встречаясь с глазами Элеоноры взглядом, сухо сообщил мужчина. Интересно, как это, когда подобные маленькие-большие трагедии уже не единичные случаи на пути, а норма? Что если сирот со страшной историей - десять, двадцать? Ты все еще можешь разделить утрату каждого из них или теряешь способность чувствовать? Может тебе приходится его терять ради сохранности собственного рассудка, ибо унести столько горя разом просто не возможно? А что если потом ты теряешь способность сопереживать совсем?
- Я не собирался об этом думать, - пояснил женщине Людвиг, - я собирался выпить зелья.
Выяснять, какие еще демоны решило ночью выпустить на волю его сознание, он считал нецелесообразным. Он должен был спать, а для этого было очень простое решение. Он все еще хотел спать, желательно по скорее, ибо часы все больше и больше приближались к двум ночи, а ему надо было в вставать в половине шестого.
Его взгляд опустился к женской ладони. Быть может, будь оно немного иначе и обнаружь он сегодня Нору не тут, а наверху, сладко спящей, он бы даже соблазнился бы на сон без зелий. Это было странно, но более чем явно, в ночи которые они проводили вместе он спал куда спокойнее.

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+3

12

Чужая жизнь хлынула между ними бурным потоком: миссис Оглеторп, никогда не одобрявшая выбор племянницы; коты, которых следовало отыскать не то из уважения памяти старших Денбрайтов, не то ради младшей Денбрайт; чужой ребенок почти двенадцати лет от роду, который сегодня узнал о том, что ее родителей, дома и целой привычной жизни больше нет и никогда не будет.
Будь она моложе, а их отношения с Людвигом новее, это был бы тот самый единственно подходящий момент, когда можно было бы позволить чужой жизни провести между ними черту. Однажды Нора уже обещала любить вечно, пока смерть не разлучит и далее по списку супружеских долговых обязательств. Договор, который она заключила по молодости и глупости, расторгнуть можно было не с помощью чужой жизни, а с помощью чужой смерти, но в условиях это было указано мелким шрифтом, так, что в первое время даже не хотелось обращать на это внимание.
Отношения с Людвигом были не договорными – в них не было ни условий, ни обязательств, ни мелкого шрифта. Только желание быть рядом, которое неизменно, уже очень давно, каким-то чудесным образом у них совпадало. В их отношениях с Людвигом было одно-единственное правило, появившееся еще в семьдесят четвертом: не пересекать черту. Но черта ощущалась интуитивно, потому что от нее веяло проблемами и прохладой, поэтому они давным-давно не подходили к ней на опасное расстояние.
И вдруг этим вечером между ними, в самом буквальном смысле, оказались все эти люди, которые занимали значительное место в жизни Людвига, но, в силу характера их  отношений, занимали лишь небольшое место в ее. Норе, естественно, было, что сказать о миссис Оглеторп и ее вмешательстве в жизнь племянницы, а о двенадцатилетних девочках, лишившихся родителей, она знала гораздо больше, чем Людвиг, вот только такие проблемы они никогда не решали совместно, даже в самые лучшие, беззаботные и ничем не замутненные годы отношений: для проблем с друзьями и проблем друзей у них были целые отдельные жизни и собственное, личное время, на которое никто не посягал.
Вот только никогда раньше Людвиг не терял лучших друзей и никогда не оставался наедине с необходимостью сообщать двенадцатилетней девочке о смерти ее родителей. Беспрецедентность вопроса должна была поставить Нору перед дилеммой, но, чем больше они говорили, тем меньше было шанса, что возникнут хоть какие-то сомнения. Людвиг казался ей человеком, который не должен был оставаться один. Не из-за новизны проблем, с которыми он столкнулся, а потому, что их отношения, какими бы необязательными и мимолетными они ни казались, когда это было необходимо, в действительности таковыми не являлись, и Людвиг, Нора ничуть в этом не сомневалась, не оставил бы ее в такой ситуации одну. А она не собиралась оставлять его. Между ними, в конце концов, помимо всех этих утраченных жизней его друзей, были многие счастливые годы, замечательные как раз отсутствием категории долженствования: приятно было отдать тому, кому ты ничего не был должен по умолчанию, просто потому, что тебе было хорошо и не все равно.
- Ненавижу этих тетушек, - презрительно сказала Нора. – Тех, что не хотят брать на себя ответственность за чужих детей и чужие жизни, но всегда с готовностью пост фактум утверждают, что они были правы с самого начала и совершенно определенно знали, чем все закончится.
У ее воспитанников тоже были такие тетушки. Тетушки, которые под благовидными предлогами избавлялись от сирот, чуть не свалившихся им на голову.
- И как она? Ее заберет Оглеторп? – уточнила Нора. Воспоминания о воспитанниках невольно разбередили в ней почти застывшее со временем неравнодушие. То самое, которое когда-то вообще побудило ее стать патроном сиротского приюта.
- Зелья, возможно, самое разумное решение, - задумчиво сказала Нора и добавила, чтобы придать своему бессмысленному замечанию какой-то вес. – Я остаюсь. Мы можем обсудить все утром.

Отредактировано Eleanor Covett (2020-12-04 12:06:07)

+3

13

При упоминании миссис Оглеторп в голосе Элеоноры зазвучали более жесткие, определенные ноты, и Людвиг в любопытстве приподнял голову. Жаклин Оглеторп почти не покидала родное Оркни, разе только для того, чтобы навестить проживающих в Хайландах детей и их семьи. Жизнь Элеоноры Коветт, в свою очередь, неспешно и с достоинством крутилась вокруг книжных домов Лондона, и даже географическая карта ее великосветских выходов в основном концентрировалась на юге Англии. Их пути не могли пересечься, как не пересекались ранее и пути миссис Оглеторп с самим Людвигом. Тетя Бекки для него была не более чем сборищем разрозненных полу анекдотических историй, соединяющихся в одно целое в чуть ли не архетипичный образ Тетушки-которая-знает-лучше. Была ли Жаклин Оглеторп и правда такой или совсем даже нет, Людвигу еще только стоило узнать, а вот у Элеоноры сей образ от чего-то вызывал неожиданно сильный и явно негативный отклик.
- В данном случае все же анте фактум, - еще не совсем успевший отойти ко сну законник внутри Людвига счел необходимым внести правку . Мужчина подтянул вверх уголки губ. Ему нравилась рассудительность Норы, но еще больше он получал удовольствие созерцая те редкие моменты, когда сквозь шведские льды Мантеров пробивалось наверх нечто иное. Злость, радость, мягкость, огорчение и сопереживание. В обычный день было так легко забыть, что все эти чувства были Элеоноре совсем не чужды. О том, что когда-то он верил в свою способность беспрепятственно крошить эти льды в пальцах, Людвиг уже забыл или быть может старался не вспоминать.
Следующий вопрос Элеоноры заставил его скривится и затем убрать ноги со стола. Сама необходимость думать, вспоминать о одинокой девичьей фигурке в огромном кабинете директора, снова пробуждало в нем было бы улегшуюся злость. Тоненькая фигурка словно требовала с него каких-то действий. Вот прямо сейчас, сию секунду. Нельзя было просто сидеть в кресле и мечтать о покое, надо было куда-то бежать, что-то искать и что-то делать. Потому что просто сидя тут, ты словно признавал свою бесполезность. Ты был, но потеря, горе маленькой девочки от этого не становилось ни на каплю меньше. А так было нельзя, никак нельзя.
- Не знаю как, - в конце концов признал Людвиг. – Как ребенок узнавший о смерти родителей. Я понятия не имею, есть ли у этого какие-то понятия нормы.
- Миссис Оглеторп самый близкий ее родственник. И я не знаю, есть ли у нее желание забирать девочку к себе, - пояснил Людвиг. Странно, но тот факт, что он сам уже начал оформлять документы на опекунства, сейчас никак не желал облекать форму слов.
- В любом случае, мне кажется, что мнение самой Шарлотт тут должно быть ключевым.
Он никогда не мечтал о собственных детях, а чужие не вызывали какого-то особого восторга. Они были и Людвиг был даже не против с ними иногда пообщаться, сыграть в какую-то дурацкую игру или обсудить нечто особо заковыристое, но он практически тут же забывал о них, стоило этим, чужим отпрыскам пропасть из поля его зрения. Но сейчас, сама мысль, что Шарлотт может не захотеть жить у него, может предпочесть уехать в Шотландию, просто пропасть из его жизни точно так же как из нее уже пропал Ник, казалась невыносимой. Шарлотт должна была остаться у него. Только он и никто другой мог дать ей самое лучшее, что она только могла желать. Он мог ей столько рассказать о Нике. Чуть меньше о Бекии, но тоже нашел бы историю другую. Она просто должна была остаться.
Людвиг смерил женщину насмешливым взглядом, затем демонстративно вздохнул и развел руками, - Я уже понял, что ты остаешься.
Он только не мог никак решить, ему это нравится или нет.

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+1

14

Нора давно уже вышла из того возраста, когда социальная или какая бы то ни было несправедливость наотмашь била по ее душе. Впрочем, едва ли она по-настоящему когда-то была в этом возрасте. Просто некоторое время ей казалось, что множеством чужих детей со сложной судьбой можно заменить одного-единственного собственного, которого так и не довелось родить. Все, что у нее осталось, когда рассеялась эта иллюзия, - не слишком гибкая система принципов и постулатов, касавшаяся сиротства.
Людвиг, возможно, еще не мог предугадать и надеялся, что мнение самой Шарлотт – так звали девочку – будет иметь необходимый вес, но Нора знала слишком много тетушек оглеторп для того, чтобы верить, что мнение ребенка будет принято в расчет. Все зависело от того, насколько сострадательной и любящей удастся себя ощутить тете Ребекки внутри самого момента: растрогает ли ее церемония прощания, порадует л и состояние унаследованного ею дома, покажется ли ребенок достаточно чистым, здоровым и развитым для того, чтобы его не стыдно было назвать своим. Как все потенциальные усыновители, тетушка Оглеторп будет выбирать Шарлотт, как скотину на рынке, взвешивая все за и против, дурную наследственность и косые взгляды соседей. Если Шарлотт повезет, она пройдет отбор по всем параметрам и так и не узнает, что ее тетка – не более чем бессердечная сучка, не умеющая любить никого, кроме самой себя в образе богини милосердия и домашнего очага, а если не повезет – Шарлотт пополнит ряды вечно разочарованных в людях взрослых, которые даже ничего не могли добиться в жизни, потому что не верили всем и во всех, а в первую очередь – себе и в себя.
Если Уилкинсу повезет, Оглеторп окажется лицемерной улыбчивой сучкой, которая избавит его от мук выбора, но, вероятнее всего, Оглеторп на похоронах походя оценит и его. Ребенка, в конце концов, всегда можно доверить заботе лучшего друга мужа племянницы. Чтобы не вырывать девочку из привычной среды. Ведь мы так редко видимся… Но я так опустошена…
Норе казалось, что она уже слышит эти горестные, взлетающие вверх интонации, заглушенный сдавленными наигранными рыданиями в надушенный носовой платочек голос. Сколько она их видела, этих тетушек, сестер отцов. И их маленькие сокровища, не прошедшие отбора, не купленные на рынке, неизменно оказывались у нее. И жили как отвергнутые сироты, как порченный товар. Учились с этим справляться. Но не всегда преуспевали.
Людвиг убрал ноги со стола, и Нора встала, чтобы унять забурившую внутри злость. Она прошлась по комнате, остановившись у другого кресла, положив руку на подлокотник, словно молниям, которые она готова была метать, нужно было хоть какое-нибудь заземление.
- Наверняка нет. И не позволяй себе иллюзию, что мнение Шарлотт должно считаться. Ты должен сам решить, что будет для нее лучше. Потому что эта миссис Оглеторп, как подсказывает мне некоторый опыт общения с тетушками безвременно ушедших племянниц, не более чем улыбчивая сучка, которая соберет урожай чужих соболезнований, явившись на все готовое, а потом уедет обратно, не омрачив свою жизнь наличием в ней чужого осиротевшего ребенка, чьи проблемы ей придется решать в лучшем случае до совершеннолетия. Если Шарлотт из маленьких очарованных всеми взрослыми тетеньками дурочек, тебе следует с ней поговорить и об этом, - безжалостно добавила Нора, понадеявшись, что этой тирады будет достаточно, чтобы выпустить пар.
Но забытая было ненависть к безответственным лицемерным родственникам всколыхнулась в ней с новой силой, как будто все это время просто искала выход и пыталась пробиться сквозь ее удобное, не отягощенное больше заботой о детях существование.
- Я говорю это не потому, что имею что-то против той или другой. Я просто отлично знаю, как ведут себя единственные оставшиеся дальние родственники с детьми-сиротами. И как дети цепляются за любого поманившего их взрослого, который хотя бы призрачно напоминает им родителей или о родителях. Чаще всего такие истории заканчиваются слезами, соплями, разбитыми сердцами и жизнями. И это непоправимо. То есть – навсегда.

+2

15

Нора встала и Людвиг проводил ее взглядом. Настроение его гостьи изменилось - он чуть ли не рукой мог потрогать это внезапно сгустившееся в помещении напряжение, вот только причина такой резкой перемены от него ускользала. Людвиг молчал, ждал, посчитает ли Элеонора нужным произнести в слух, что именно ее гложет.
Ожидание было совсем не долгим, а вот то, что он услышал заставило Людвига приподнять в удивление брови. Такая злость и желчь к человеку о существовании которого Элеонора узнала не более пары-тройки минут назад. Быть может оно заслуживало даже изумления, но сил на подобную реакцию у Людвига не оставалось. Но и удивление быстро прошло, осталась разве-что легкая растерянность. Все эти годы, практически с самой первой встречи, он знал, что глубина переживаний доступных Элеоноре Коветт куда основательней, а спектр куда разнообразней, чем прохладно отрешенное эхо каких любо чувств или эмоций, которыми она обходилась ежедневно. Просто ледяной панцирь рода Мантеров была слишком толстый и непробиваемый, и сверху разве-что можно было разглядеть отдельные блики того, что скрывалось внутри. И вот он треснул, буквально разлетелся вдребезги и от чего? От упоминания совершенно чужой женщины, которая приходилась двоюродной бабушкой столь же чужой девочке. Частично это, конечно, можно было объяснить опытом Норы в управлении приютом для сирот, но исходящая из женщины злость была такой пронзительно чистой и острой, что казалось невозможным, что ее причиной могло стать лишь мимолетное разочарование в отдельных представителях рода человеческого. В ней чувствовалось что-то куда более личное и почти ему знакомое из далекого прошлого, когда Элеоноре Коветт пришлось смирится с тем, что даже избавившись от мужа, ей не удалось избавится от его племянника.
Мир был такой дурной, люди такие странные, устало подумал Людвиг и, упершись ладонями в подлокотники, поднялся на ноги. Он подошёл к женщине и мягко обвил ее сзади руками. Он потянул ее к себе. Сейчас было не время и не место, что либо спрашивать, да и просто говорить, по этому Людвиг молчал и держал Нору в руках, ожидая, когда наконец хоть немного спадет овладевшее ею напряжение. В конце концов, ему показалось, что женщина малость расслабилась и Людвиг прижался к ее затылку щекой.
- Я знаю, что все это возможно, - негромко произнес он, улыбаясь полумраку гостиной, - но все же предпочитаю сперва узнать факты и только потом делать заключение.
Блуждающий по комнате взгляд Людвига остановился у ряда стоящих на каминной полке колдографий. Амадей с семьей. Мама. Ник с семьей, даже Феликс с Грейс и мальчиками. Нора. Столько осколков одной жизни и даже в них вмещалась хорошо если ее половина. Сейчас, стоя по середине тонувшей в полумраке гостиной, было даже немного страшно был ли он вообще способен все эти разрозненные и движущиеся каждая в своей орбите части удержать вместе.
Возможно ли вообще соединить, скажем, Эленору и Шарлотт, возможно ли быть хорошим родителем для ребенка и одновременно с этим продолжать не только заниматься законом, но так же продолжать быть Обероном? Ответов у него не было, но он вроде как и никогда не нуждался в строгой предопределенности. Жизнь была слишком востра на сюрпризы и неожиданные кульбиты, чтобы такой подход вообще можно было считать разумным. Он справится, а там на ходу и поймет, что возможно, а что нет и от чего следует вообще отказаться.
- Пошли спать, неугомонная женщина, - прошептал Людвиг над ухом Элеоноры и чуть ослабил хватку, позволяя ей при желании высвободится или хотя бы обернутся к нему лицом.

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+2

16

Нора никогда не теряла близких друзей.
Списка ее потерь хватило бы на пару строк в «Ежедневном Пророке»: Максимиллиан Коветт, Уигмар Коветт. Родители. Никто из этой четверки не был ей другом. Никто, уходя, не оставил на своем месте зияющую черную пустоту от своего присутствия. Пустота была в ней и так, до них, вместе с ними, после них.
Будь у нее хотя бы минимальный опыт потери, собственной, а не пережитой вместе с каким-нибудь приютским ребенком, она могла бы понять Людвига лучше. Может быть, она бы знала, что сказать, как проявить свое раздражение от чужой меркантильности и бесчувственности, как повести себя, чтобы дать понять, что в этом случае, в этой потере, она всецело на стороне Людвига.
Отсутствие опыта в данном случае не могло компенсировать даже воображение. Для того, чтобы воображать боль от чужой утраты, Нора слишком мало чувствовала сама. И к слишком немногим.
Только раздражение напомнило, что при всей многолетней выучке, давно ставшей частью натуры, ей все-таки нравилось испытывать чувства. Нравилось покалывание злости на кончиках пальцев. Нравилось, что все это позволяло ей встать, резко пройтись по комнате, сменить дислокацию и размять ноги. Раздражение и злость позволяли проявлять чувства без всякого осуждения, прикрывая собой дыры в способности проявить сострадание.
Нора прикрыла глаза и сделала глубокий вдох. Ей хотелось избавиться от раздражения. Хотелось, чтобы что-нибудь в мире напомнило ей, что в обществе Уилкинса раздражение она испытывала крайне редко. И что то, что она обычно чувствовала в его обществе, всегда нравилось ей больше, чем непробиваемый панцирь из знаменитого, даже одиозного, мантеровского владения собой.
Людвиг незаметно оказался у нее за спиной. Незаметно обвил руками ее талию и притянул к себе. Нора вздрогнула и попыталась отстраниться, опершись в обнимавшие ее, сцепленные в замок руки Уилкинса, но отстранялась она не всерьез, просто от неожиданности. От того, что он подошел со спины и застал ее врасплох со всем ворохом чувств, который никак не умещался у нее в руках.
- Я знаю, что ты знаешь, - вздохнула Нора, не делая больше попыток освободиться. Ладонь, которой она упиралась в его руку, расслабилась и легла поверх ладони Людвига. – Меня просто всегда бесит, когда дети остаются одни. Когда взрослым нет до них дела. Хотя казалось бы, - она усмехнулась. – Жизнь уже давно должна была меня всему научить.
Они с Людвигом никогда не говорили о детях. Ни об общих, ни о ее приютских воспитанниках, ни о детях вообще. Они познакомились тогда, когда дети у них могли бы быть только по отдельности, как отягчающее отношения обстоятельство, подразумевающее, что для деторождения Уилкинс завел себе еще одну женщину. Нора даже не смогла бы с уверенностью сказать, любил ли Уилкинс детей вообще или относился к ним терпимо. Как общался с дочкой Денбрайтов? Как сообщил ей о смерти родителей?
Подобрать слова, наверное, было тяжело, но он, судя по всему, справился. Да и выбора особого у него не было. Норе захотелось прояснить и эти вопросы, но обнимавшие ее руки напомнили ей, что расспрашивать уже слишком поздно – пора идти спать. И странно, что он вообще потратил время на все эти телодвижения. На то, чтобы ее успокоить, а не на то, чтобы указать ей, с ее неоправданным гневом, направленным на совершенно ей незнакомого человека, на место.
В ответ на приглашение идти спать, Нора повернулась в расслабившихся руках, оказываясь с Людвигом лицом к лицу. На том самом расстоянии, с которого их отношения казались такими же надежными и непроницаемым для всего из вне, как всегда.
- Я, возможно, неугомонная, но мы не бросаем эту девочку, Людвиг Уилкинс. Я не очень сентиментальна, ты же знаешь. Но я не выношу эти детские страдания. И ты не должен.

+2

17

Ощущать, как чужое тело в твоих руках расслабляется, как меняется хватка пальцев на твоей ладони, как стихает дыхание, похоже на чудо. Еще одна волшебная и совсем не магическая способность, придающая силы и уверенность. Я могу контролировать это, я могу контролировать и все остальное. Иллюзия, глупость и что-то еще, чего он совершенно не желает искать название. Оно есть. Хрупкий баланс, тоненькая ниточка связывающая два края пропасти. Она слишком зыбка и непрочна, но ее надо беречь, ее надо охранять, это все что он знал в этот короткий момент, между тем как тело женщины ему поддалась и тем как Элеонора снова начала говорить.
Дети. В отличие от Норы он не брался бы утверждать насчет всех детей в этом мире, как не брался судить всех взрослых. Он слишком часто проходил мимо потерявшихся между домом и системой бродяжек, чтобы оно могло быть истинным. Дети, чья судьба его беспокоила действительно, а не просто абстрактно казалось не правильным и столь же иррелвантным в его существовании, были ему знакомы. Это были сыновья Феликса, это был карапуз Стефана и дочка Ника. Все прочие дети просто были. Он не желал им не зла, не добра, он просто о них не думал, как не думал о всех тетушка Оглеторп этого мира, по крайней мере не до того момента, когда они не переступали порог его конторы и не начинали его учить, как именно и что ему следует делать.
- А кого она вообще учит? - мужчина снова подтянул Нору к себе и поддавшись чуть вперед коснулся губами уголка его рта. Мантеры учили не привязываться и потом не мучатся горем потери. Если думать одной лишь головой, он должен был отказаться от участия в судьбе Шарлотт Денбрайт. И посмотрите только сейчас на них. Элеонора Коветт негодовала о воображаемых изьянах характера совершенно не знакомой ей женщины. А он.., он ничего не понимал в детях, маленьких девочках-сиротах, у него на них даже не было времени, не в попытке соединить столько много жизней, но чем больше он об этом думал, тем менее возможным ему казалось отказаться. Если только Жаклин Оглеторп не окажется бабушкой мечты, матерью столетия и воплощением Мэри Поппинс, Шарлотт останется у него.
- Мы никого не бросаем, - выпустив женщину из рук и хватая за ладонь, чтобы увести за собой в спальню, усмехнулся Людвиг, - Мы идем спать.
Потому, что мы совершенно не сентиментальные, наученные жизнью взрослые люди, добавил он мысленно. Мы умеем распределять приоритеты и не тонут в глупых чувствах. Мы идем спать, потому что здоровый.., Людвиг мимоходом бросил взгляд на часы, - трех с половиной часовой сон важнее всего в этом мире.

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+2

18

Вопрос был, разумеется, философский и относился к категории высших сфер небесных канцелярий – ответ на него надлежало искать в мире, где не война, дети-сироты, расчетливые тетушки и погибшие лучшие друзья были категориями не менее абстрактными, чем «Добро», «Зло», «Свет» и «Тьма». Иными словами, ни у Людвига, ни у Норы ответа не было и быть не могло, и развлечь себя безрезультатными поисками, как в любой другой, мирный день, они тоже не могли себе позволить.
Людвиг притянул ее еще ближе, и Нора позволила себе забыть на секунду, что у них были проблемы, требовавшие решения, а ночь все убывала, и вместе с ней убывало отведенное на сон время.
- Не знаю, кого она учит, - тихо, раздосадовано, но уже мирно, сказала Нора, обвивая руками талию Людвига. В его обществе, когда он вот так обнимал ее, целовал в уголок губ и казался тем, кто постиг непостижимые тайны бытия, довольно легко было забыть, что проблемы из них двоих были именно у Людвига. Это его, а не ее, постигло горе, с которым надлежало справиться. Притом не для того, чтобы получить облегчение и обрести душевный покой, а только для того, чтобы продолжить другую битву. – Судя по всему, не меня точно.
Раздражение, вспыхнувшее, как пожар, улеглось так же внезапно – словно на него внезапно опрокинули огромный сосуд с водой. От ощущения, что она проявила сильные, но неуместные эмоции, которые оставили ее в очередной неожиданной ситуации, над которой у Норы не было власти, она чувствовала диссонанс. Диссонанс внутри Норе нравился еще меньше, чем неопределенность, - он таил в себе едва ли не больше опасностей и подразумевал еще большую незащищенность.
Нора длинно вздохнула и, чуть привстав на цыпочки, потянулась не к губам Уилкинса, а к его шее, оставляя короткий поцелуй чуть выше воротника.
Ей бы хотелось думать, что сон принесет им обоим успокоение и определенность. Утром они встанут, позавтракают вместе и, до того, как разойдутся по своим делам, поймут, что им следует делать дальше с их жизнями, которые в Норином воображении впервые за несколько лет по-настоящему схлопнулись в одну. Совсем не так, как она планировала. Совсем не так, как она ожидала. Но все-таки схлопнулись.
Сложно было представить, что будет завтра: завтра может оказаться, что своей тетушке девочка все-таки не нужна, и Уилкинс не сможет ее бросить. Тогда он присоединит девочку к своей жизни, и, вероятно, начнет жить в соответствии с календарем школьных каникул и детских потребностей. В такой жизни, если она не потрудится искать, ей не отыщется места. В такой жизни места для кого-то еще не появляются просто так – за них нужно бороться, их нужно заслужить вместе с доверием и, возможно, любовью ребенка. Интересы девочки должны стать – и однажды станут – приоритетом Уилкинса. И это будет означать, что девочке крупно повезло. Повезет ли самой Норе – неизвестно. До сего дня их отношения не подразумевали наличия общих детей. И даже наличия общих проблем. Их отношения были удобным вакуумом из заранее назначенных встреч, ясно очерченных границ и ненарушимых, пусть и не проговоренных, договоренностей. С ребенком и трауром по лучшему другу такие отношения не клеились.
Значит, им следовало подумать о других. Только не сегодня. Сегодня ничего хорошего в голову не приходило. Ничего рационального, впрочем, тоже.
Когда Людвиг отодвинулся, высвобождаясь из ее рук, и вместо объятий взял ее ладонь в свою, Нора снова позволила себе быть ведомой. Почему-то ей всегда было легко довериться Уилкинсу – как будто бы, даже если он не знал верного пути наверняка, у него всегда было априори больше шансов его найти, чем у нее.
- Идем, - кивнула Нора, вглядываясь в лицо Людвига. Она искала там что-то, чего, возможно, уже и не было. – Мой отец в таких случаях всегда говорил, что утром проблемы кажутся мельче и незначительнее. Сейчас я думаю, что ему все-таки даже слишком повезло ни разу в жизни не усомниться в этом тезисе.
Жизнь ее отца вообще, если разобраться, была делом практически безоблачно счастливым – как могло быть иначе в мире, сложенном из идеально ровных, восхитительно одинаковых ледяных кубиков, в котором смерть была не более чем данностью, которая рано или поздно ждала их всех.

Отредактировано Eleanor Covett (2020-12-10 21:43:08)

+2


Вы здесь » Marauders: stay alive » Завершенные отыгрыши » [25.01.1978] And make believe


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно