Marauders: stay alive

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marauders: stay alive » Завершенные отыгрыши » [25.12.1974] and peace on earth


[25.12.1974] and peace on earth

Сообщений 1 страница 23 из 23

1

AND PEACE ON EARTH


закрытый эпизод

https://forumupload.ru/uploads/001a/c7/fc/88/470739.jpg

Участники: Eleonor Covett & Ludwig Wilkins

Дата и время: 25.12.1974, под вечер

Место: Дом Л.Уилкинса

Сюжет: But for one day, one Christmas, a very long time ago, everyone just put down their weapons, and started to sing. Everybody just stopped. Everyone was just kind. (c) Doctor Who

Отредактировано Ludwig Wilkins (2020-10-30 14:24:44)

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+3

2

Рождество не входило в число праздников, к которым Нора испытывала хоть сколько-нибудь теплые чувства. Ей разве нравились запах хвои и согретое вино со специями, старинные елочные игрушки, бесстрашно оживленные магией и скачущие по веткам праздничного древа, и возможность избавиться от надоедливых просителей «Обскуруса» обещанием перенести все дела на «после Рождества». Впрочем, все, кроме удобной отговорки, безотказно действующей на обожающих рождественские каникулы британцев, при желании можно было организовать в любое другое время года – хоть летом, если было такое желание.
Когда в Рождество безукоризненные английские лужайки укрывались тоненьким снежным одеялом, зимние праздники становились чуть более терпимыми, потому что снег Нора любила – белизна и холод обновляли мир, сообщая ему чистоту ничем не занятого листа бумаги, на котором можно было снова написать все, что угодно, позабыв о предыдущих страницах. Нора не то чтобы любила начинать все заново, но сама возможность, вкупе с холодком, ее почему-то всегда бодрила.
В этом году Рождество было принципиально иным. Почти таким же, как давным-давно, когда у нее на попечении еще числились дети-сироты. И праздновала она его не дома, в одиночестве, как обычный день, не отмеченный ничем, кроме отсутствия в почте деловых писем, а в доме Людвига и его матери.
Нора никогда не претендовала на Рождество Уилкинса – оно всегда безраздельно принадлежало его матери, и ничего особенного или предосудительного в этом не было. В официальных отношениях они не состояли, детей не делили, и точек пересечения в их жизнях, как показали недавние события, было гораздо меньше, чем Норе думалось раньше. Но она все равно ответила на приглашение Людвига согласием, не думая об этом ни одной лишней секунды – приглашение на Рождество было похоже на попытку примириться с тем, что произошло.
Приглашение было неожиданным. Особенно после неловкой встречи наедине, когда они так и не придумали, что друг другу сказать, и все ходили вокруг да около самой важной темы. Сколько бы Нора ни размышляла в ту ночь, оставшись в одиночестве, о том, что случилось, она так и не нашла ответа на вопрос, как теперь выстраивать диалог с Людвигом.
У Людвига было полное право вообще прекратить их отношения. И в этом могло даже не быть ничего личного, кроме желания избежать встреч с человеком, ставшим свидетелем событий, о которых все нормальные люди хотели бы забыть раз и навсегда. Но Уилкинс дал понять, что прерывать отношения он не хочет, и их многолетняя продуктивная дружба зависла в предрождественском ступоре вместе со всей остальной Британией.
Неопределенность и невозможность сформировать о ситуации внятное суждение Нору всегда изматывала. И это стало еще одним аргументом в пользу того, чтобы двадцать пятого декабря обнаружить себя за праздничным столом в доме Уилкинса, вместе с его матерью, приготовленным ими ужином и рождественскими украшениями.
Нора понятия не имела, как выглядел дом Уилкинса перед Рождеством в другие годы, но в семьдесят четвертом он явно постарался, чтобы доставить маме удовольствие. Это, судя по поведению миссис Уилкинс, определенно сработало, и Нора решила не портить многое пережившей женщине ее маленький праздничный реабилитационный курс. Она принесла в подарок хозяевам хорошего вина и четыре елочных шара в перевязанной изумрудно-зеленым бантом коробке. На шарах крошечные оживающие фигурки праздновали Рождество – катались на коньках, наряжали елку, распевали песни и спешили домой сквозь рождественскую метель, какой Нора никогда, за десятилетия, проведенные в Британии, не видела.
Лилит вела себя почти расслабленно, деликатно расспрашивая ее о жизни – приглядывалась так, как будто визит Норы был не попыткой заключить мир, а прологом к каким-то заведомо замечательным отношениям, которые должны были вот-вот официально перейти из категории дружеских в следующую лигу. Нора отвечала на вопросы спокойно и без лукавства – Лилит была приятной, располагающей к себе женщиной, и никаких неудобных вопросов она ей задать не могла. Кроме того, Нора предполагала, что дружелюбный разговор с Лилит расслабит и Людвига. Ужин, следовало признать, если бы не отягчающие его обстоятельства, имевшие место вне стен этого дома, Нора посчитала бы даже замечательным.
Они остались с Людвигом вдвоем уже довольно поздно вечером, когда миссис Уилкинс поднялась наверх, пожелав им хорошего вечера. Беззаботность и доброжелательность вечера начала, словно холодный воздух с улицы, постепенно уходить из гостиной, освобождая место для неопределенности и сомнений. Нора решила, что не позволит этому ощущению взять над ней вверх. Они были здесь не для того, чтобы после этого ужина расстаться навсегда и не вспомнить друг о друге.
- У меня есть для тебя подарок, - сказала Нора, доставая из потайного кармана платья – ради разнообразия и оказии не черного – маленький футляр. В футляре были зачарованные запонки, купленные задолго до того, как в доме Эйдана их нашел недобитый Людвигом Пожиратель смерти.
Она присела на диван, где уже расположился Уилкинс, с бокалом вина в одной руке и подарком в другой, и протянула ему подарок.
- Зачарованы менять цвет, чтобы напомнить о важных делах, - сообщила Нора, когда Людвиг открыл футляр.
Даже забавно, каким уместным  казался ей этот подарок, когда она покупала его в конце ноября, и как нелепо он выглядел теперь. Подарок, конечно, было не поздно поменять на другой – более формальный, более уместный. Но тогда она поменяла бы и кое-что другое. Кое-что в самой себе. Ее отношение к Уилкинсу нисколько не поменялось с конца ноября. И подарок, который она собиралась ему подарить тогда, по-прежнему ему подходил и мог даже оказаться полезным. А повода превращать их отношения в формальность у нее не было. По крайней мере, пока.

+5

3

Рождество в их доме всегда насколько помнил себя Людвиг было семейным праздником, куда более камерным чем в большинстве других, знакомых ему семей. У других на праздничный обед собирались все мало мальски отдаленные кузены, тетушки, их мужья, отпрыски. В доме стоял гвалт и царил хаос. А они ездили к бабушке с дедушкой в самый обыкновенный магловский поселок и оставались там до самого нового года. Будучи ребенком он совершенно не задумывался, почему именно к ним, а не к родителям отца. Ему хватало выпекаемых бабушкой пирогов, тщательно упакованных матерью подарков и заснеженного сада деда. В старших курсах магия семейного Рождества постепенно начала таять и свое самое последнее Рождество в Ховартсе он остался в школе. Снега тут было гораздо больше, веселья и хаоса тоже. Это было последнее Рождество их с Амадеем отца. Почти ровно год спустя, двадцать третьего числа тысяча девяносто сорок четвертого года мама получила известие, что Фердинанд Б. Уилкинс погиб в боях в Бельгии. И как ни старалась мать, в то тот год вместо Рождества у них были похороны. Скорбела в основном мама, а сам Людвиг скорее злился на отца, позволившего себя убить настолько не кстати. А на следующее Рождество в школе уже остался Амадей. Магия Рождества постепенно крошилась и распадалась в пальцах словно печенье из дурного теста. Праздник начал отдавать одиночеством. Так казалось ему, так казалось и брату, и еще на много много лет Рождественский ужин превратился в тягостную обязанность. Амадей женился и переехал в Австралию, и долг представлять на ужине их поколение остался на его плечах.
Ценность семейного Рождества Людвиг открыл по новой сравнительно не давно. Лет шесть или семь назад, когда приехав на ужин обнаружил Питера совершенно одряхлевшим. Он как следует оглянулся вокруг и словно в первый раз заметил как сильно постарела мама, как сильно сдали бабушка с дедом. Где-то под ложечкой засосал страх, что это станет их последним Рождеством вместе. Дед оказался стойким, и последним оказалось ни это, ни даже последующее Рождество. А потом они ушли с Мэри почти вместе, их разделили лишь какие-то жалкие пять месяцев.
Остался он и Лилит. Мама напрочь отказалась переезжать к нему или даже возвращаться в мир магов, но к Рождеству готовилась с таким упоением, словно там все еще должны были собратся они все. Фердинанд. Питер. Мэри. Амадей с женой и внучкой. Оно должно было быть удручающим, но почему-то не было. Они словно по новой открыли, что значит быть семьей. Пусть даже теперь их осталось только двое.
Рождество тысяча девятисот семьдесят четвертого года стало иным. Не могло быть и речи о том, что после нападения он отпустит Лилит обратно. Из за пережитого или просто потому, что так до сих пор и не вернула себе прежние силы, мама не сильно спорила, вернее не спорила совсем, только никак не могла привыкнуть к наличию в доме Моне с Мане.  Подготовка к Рождеству, первому настоящему Рождеству в этом доме, легла на плечи Людвига. Это было почти нелепо, особенно учитывая сколько времени и сил уходило на попытку отыскать другой конец нити протягивающейся от бумаг Оллертона и Альберта теперь уже имевшего не только лицо и занимаемую должность, но так же фамилию Радфорт. Но найдя однажды вечером мать вместе с домовиками за попыткой устроить у него на кухне инвентаризацию приправ, в которых, как оказывалось, просто кровь из носа как не хватало корицы с гвоздикой, Людвиг принялся за руководство всего процесса. Из дома матери к ним перекочевали еловые игрушки, оставив Мане устанавливать елку, они вместе с Лилит и Моне отправились делать покупки всего возможного и не очень, которое для готовки требовалось Лилит.
Тем самым вечером она заговорила о Норе. Это было странно, не то, что неприятно, но в чем-то отбрасывало его в далекое прошлое, когда он был подростком. Не то, что он скрывал существование Элеоноры Коветт в своей жизни, просто эта жизнь не пересекалась с той в которой жили они с матерью. Но его дом содержал слишком много следов того, что в нем время от времени гостила женщина, что эта женщина делила с ним постель, что это давным давно стало для них обоих нормой, что избежать этой темы наверное и было невозможно. Лилит, с присущей ей чуткостью или просто смирением матери, давно принявшей что у ее детей есть жизнь вне, ничего не требовала, лишь спросила, не хочет ли он позвать на ужин и ее. Идея казалась абсурдной. И одновременно с этим чуть ли не самой собой разумеющейся. Людвиг усмехнулся, чмокнул мать в щеку и пообещал, что спросит.
Нора согласилась.
Подарок Элеоноры привел Лилит в почти-что детский восторг и она еще долго разглядывала и изучала магические шары, находя в них все новые и новые детали, будто ребенок-первогодка, еще толком не свыкшийся с чудесами творимыми магией. Его собственный подарок был куда менее праздничным, но кажется тоже пришелся маме по духу. Людвиг улыбался, ему нравилось видеть маму счастливой. С Норой Лилит как будто даже поладили, мама, не без осторожности, прощупывала почву, выискивая общее или просто знакомое с «подругой» сына, а Элеонора как будто отвечала взаимностью. Или по крайней мере очень правдоподобно делала вид, что оно ей совершенно не в тягость.
Опустевшие тарелки исчезли трудами домовиков и Лилит, так привыкшая всегда и все делать сама, как будто даже приняла это с едва заметным облегчением. Они перешли из столовой в гостиную, а затем ссылаясь на усталость мама отправилась к себе. Людвиг ее проводил и вернулся к Норе.
- Еще вина? - поинтересовался он у тонувшего в полумраке гостиной женского силуэта.
Он наполнил собственный бокал и опустился на диван. Совершенно не хотелось ни о чем говорить или думать, просто смотреть в огоньки медленно догорающих свечек.
Увы.
Он оставил бокал в сторону и принял футляр.
- Спасибо, - маленькая коробочка раскрылась в его ладони и на шелковой подушечке сверкнули вделанные в запонки камни. Он достал одну из запонок и покрутил в пальцах. Она была прелестна, а камень тут же поменял цвет на темно багровый. Людвиг повернул голову в Элеоноре и усмехнулся, - Оно, видимо, как и ты считает, что я неизлечимо бестолков в делах.
- И допускаю, - он снова завертел изящную безделицу в пальцах, любуясь бликами огня, - пытается мне сообщить, что я забыл ответный подарок. Но я просто не хотел с ним спешить, - сообщил не то камню, не то Элеоноре мужчина.
- Я буду прощен? - осклабился Людвиг внимательно разглядывая женское лицо. Беспечность лилась из него словно сама собой, но где-то за ней пряталась грузность, тяжеловесность, которой он ранее в обществе Элеоноры не испытывал. Она давила, а он не был уверен, что хочет рисковать ее ворошить. Кто знает, что там скрывается под ней.

Отредактировано Ludwig Wilkins (2020-10-31 19:47:57)

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+5

4

В гостиной у Людвига всегда было уютно, но Рождество определенно было этому дому к лицу. Нора вообще вдруг заметила, – с опозданием, только вручив подарок, - что уют и обыкновенная, самая простая, но теплая, обжитость были этому дому к лицу. Треск пламени в камине, легкий запах ужина, хвои и вина, вложенное во все это усилие Людвига – все это было уместным и правильным. Настолько уместным и правильным, что довольно легко было забыть о ночи, разделившей декабрь надвое.
Еще месяц назад, если бы Норе пришлось представлять Рождество, проведенное вместе с Людвигом и его матерью, она нарисовала бы в воображении совершенно иную картину. Возможно, не так уж сильно отличающуюся от реальности событийно, но совершенно другую по общему настроению. Месяц назад она не колеблясь относила Людвига к той редкой категории людей в своей жизни, в которых ей никогда, ни разу не приходилось сомневаться: Людвиг был константной, со всеми достоинствами и недостатками, привычкой наряжаться так, словно он все время собирался на какой-то праздник; чемоданчиком с зельями, громоздившимся на ее полках в ванной комнате; вечерними прогулками босиком по ее дому. Людвиг в ее жизни состоял из массы небольших деталей, которые еще месяц назад складывались в прекрасную в своей масштабности картину, изображавшую человека, который был больше, чем просто другом или любовником. Спустя столько лет он был уже неотъемлемой частью жизни. И вот некоторое время назад как будто невзначай оказалось, что его не только можно из ее жизни изъять, но можно также вложить его в ее жизнь заново, как будто бы заменив какие-то детали и лишив их общение и былого понимания, и былой непринужденности.
Кажется, у нее не получилось подарить ему подарок так легко, как ей хотелось, хотя легкость с Людвигом всегда давалась ей естественно. Что-то в рождественском вечере как будто треснуло даже раньше, чем он вообще начался. И это «что-то» продолжало множить неопределенность: что-то было не так, но кое-что было как всегда и даже в каком-то смысле лучше; что-то требовало пояснений и разговоров, а что-то как будто бы пояснило само за себя, без слов, одним только приглашением на семейный рождественский ужин.
- Скорее уж, - хмыкнула Нора, - они, как и я, считают, что дел у тебя слишком много.
Не то чтобы когда-то это им мешало. Скорее напротив – ее дела и его дела были пикантным дополнением к встречам, которые не успевали превратиться в досадную рутину. Еще месяц назад Нору все это более чем устраивало, а теперь поселилось внутри странным беспокойством.
В тот вечер они просто разошлись в разные стороны. И Нора была слишком прагматичным человеком для того, чтобы видеть в этом хоть какое-то предзнаменование. Она связалась с Людвигом на следующий день. И еще через день. Задавала вопросы, получала ответы – все это недвусмысленно сообщало, что их отношения продолжались. Этот вечер и то, что они до сих пор сидели на одном диване, а он принял ее подарок и даже говорил о своем собственном, ответном, подтверждали уже установленное. Но яснее от этого не становилось. Неопределенность висела в воздухе, и воздух в комнате от этого густел и тяжелел.
- И не спеши, - достав с дальней полки вкрадчивость, которая месяц назад была бы более чем уместной, отозвалась Нора, поудобнее располагаясь на диване, - весь вечер впереди.
Она говорила об этом со своей всегдашней уверенностью – она редко приходила в этот дом только на ужин. Обычно ее пребывания в гостях у Уилкинса затягивалось до утра, ужин переходил в завтрак, друзья и любовники неоднократно менялись местами. Их отношения, если смотреть на них сейчас, с высоты этого нового, свалившегося на них опыта, казались Норе упоительной игрой, которую она совершенно не ценила. А теперь не то хотела вернуть, не то забыть и перерасти, чтобы взрастить что-то новое.
«Я буду прощен», сказанное Людвигом почти так, словно ничего не произошло, почему-то на миг выкинуло Нору из контекста разговора. Она пригубила вино, привычно дразняще делая вид, что размышляет над ответом.
- Зависит от того, как ты будешь просить прощения, - мурлыкнула она, выбрав самый безопасный вариант. Приблизительно такой, который они избрали после той декабрьской ночи, чтобы не превратить трещинку и повисшую между ними неловкость в зияющую пропасть, неуклонно заполняемую пустотой и непониманием.

+5

5

- Не больше чем обычно,  у них будет очень скучная жизнь, - хмыкнул Людвиг, возвращая запонку в коробочку и защелкивая крышечку. Коробок исчез в кармане его сюртука.
Если очень хотеть, в словах Элеоноры можно было услышать интерес о вполне конкретных делах. С той самой ночи она раз от раза к ним возвращалась и едва ли успокоилась сейчас. Людвига этот интерес приводил в состояние ирритации, а понимание, что ее интерес более чем объясним и даже логичен при данных обстоятельствах, совершенно не помогало ее унять. Он не втягивал ее и ее дружка в эту ситуацию, это был их свободный выбор, так почему бы им не было отстать от него сейчас?! Но тема, сколь уклончивые и даже раздражительные ответы он бы не давал, постоянно всплывала. Что они.., что она хотела от него в конце концов услышать? Что он готов пойти в ММ с поличным или что где-то там сгорел еще домик другой? Ни один из ответов не мог быть удовлетворительным, так для чего требовалось его постоянно теребить?
Это было то, что он мог бы сейчас подумать, но вместо этого Людвиг избрал иное. Ничего не было и жизнь продолжалась. Никогда раньше перипетии жизни вне помещения, где он находился с Норой, не мешали ему жить по этому принципу, не помешают и сейчас.
- А я и не спешу, - беспечно заметил мужчина, подхватывая оставленный им бокал с вином и делая глоток. Он не сводил взгляда с лица женщины. Будь это обычным Рождеством, он сейчас помогал бы матери убирать со стола и потом мыть грязную посуду. Без всякой магии, намыливая и вытирая, а потом расставляя по полкам собственными руками. Когда-то очень давно это его приводило в уныние, в настоящем в этом разделенном на двоих процессе было не меньше праздничной магии чем в ужине до. Они были вдвоем и едины. Семья, пусть совершенно крохотная. Сегодня посуду мыли эльфы, а мама уже отправилась на отдых, но чувство единения и семьи от этого не пропало, оно просто стало иным. Даже расширилось, принимая в него не только его собственный дом, но так же Нору. Людвиг качнул бокал в пальцах и улыбнулся женщине рядом с ним.
- Я, кажется никогда не спрашивал, какими были твои Рождества дома, - внезапно поинтересовался Людвиг, - Или быть может ты предпочитала оставаться в Дурмстранге?
Свою собственную жизнь он знал наизусть, а жизнь Норы собирал по крохам. Не потому, что она скупилась ею делится, а потому, что они не так уж часто сворачивали к личному, а тем более прошлому. Жизнь в настоящем дарила более чем достаточно интересных тем для вечерних бесед.
В ответ на ее следующее замечание, Людвиг выразительно повел бровями. Подарок Норы ждал в его спальне. Он не сомневался, что ей понравится, но одновременно с этим она вопрошающе вскинет бровь. Его подарок был подтверждением того, что держало их вмести все эти годы, и одновременно вызовом. Элеонора Коветт предпочитала консерватизм, ему нравилось находить бреши в самых крепких стенах.
Людвиг склонился ближе, затем еще и довольно осклабившись, сомкнул губы с ее.

Отредактировано Ludwig Wilkins (2020-11-01 01:29:27)

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+4

6

На долю секунды Норе показалось, что Людвиг неправильно истолковал ее слова. Говоря о том, что у него «слишком много дел», она не имела в виду Пожирателей Смерти. Она вообще не имела в виду события той ночи, потому что и до них Уилкинс никогда не сидел без дела. Возможно, она зря не подыскала для него другой подарок. Такую интерпретацию ее слов вполне можно было предусмотреть.
Но Людвиг и сам выбрал иной путь – он взял бокал с вином и пригубил его, неотрывно глядя на нее. Точно так же, как всегда, хотя никакого «всегда» в отношении Рождества у них с Людвигом и не было. Нора тоже пригубила вино, невольно задавшись вопросом, как они проводили праздники раньше. Может быть, Людвиг, не украшавший дом к ее приходу, каждый год делал это для матери? Или они делали это вместе, потому что такие вещи явно доставляли Лилит удовольствие? Почему-то она не задумалась об этом сразу же, когда вошла в дом Уилкинса. Просто отметила все, что показалось ей новым и необычным, но за ужином была слишком сосредоточена на общении с Лилит, чтобы сделать из этого какие-то выводы. Теперь они с Людвигом были вдвоем, и Людвиг был с ней таким, – или почти таким – каким он был с ней всегда. Как будто и не было этого первого за все время их знакомства ужина с мамой и той ночи, которая их к этому ужину привела.
Занятно, что, когда она знакомилась с родителями Коветта, у нее не возникало никакого диссонанса: Макс всегда был приблизительно одинаковым и теплел душой разве что при виде артефактов, которые его особенно интересовали. Его жизнь, его настоящая сущность – все это лежало там, на полке в мастерской, все предназначалось для неодушевленных предметов, влетавших в кругленькие суммы. С родителями Макс был учтив до самого конца. Примерно так же учтив, как с послом Франции, с которым он когда-то имел привычку выпивать, или с личным помощником, задержавшимся после работы, чтобы выполнить его поручение.
Людвиг выгодно отличался от бывшего мужа тем, что ему было что предложить самым разным людям. В конце концов, даже для Пожирателей Смерти он отыскал заинтересовавшее их альтер-эго. С ней он был насмешливым другом семьи, изредка дразнившим ее «бабуленькой» в отместку за то, что после полувекового юбилея она повысила его и перевела из «молодых друзей» в «старинные»; восхищенным любовником; уютным соприсутствием; интересным собеседником; человеком, который однажды попытался решить ее проблемы и помог ей получить от жизни нужный для последующей работы над собой щелчок по носу. Но никогда – учтивым сыном. Никогда «да, спасибо, Элеонора, мы наряжали елку вместе», никогда «Людвиг так здорово помог с готовкой», никогда «Людвиг так красиво тут все устроил». Нора нисколько не сомневалась, что для своей матери Людвиг был хорошим сыном и раньше, просто все это происходило вдали от нее, в то время, которое было отведено для матери, а не для их встреч. В той части своей жизни, которая соприкасалась и тесно переплеталась с ее жизнью, Людвиг предпочитал быть другим, и Нора оставляла за ним это право. В этом, как ей казалось, и состояли еще недавно весь смысл и вся прелесть отношений.
Теперь два разных человека как будто совместились окончательно и стали одним. Людвиг, совершенно предсказуемо, чувствовал себя в этом вполне комфортно, и Нора решила, что и она позволит себе удовольствие открыть его для себя заново и удивиться, но чуть-чуть, чтобы не нарушать гармонию вечера.
- Нет, никогда не спрашивал, - улыбнулась Нора и снова пригубила вино. Этот вопрос был им никогда особенно не нужен. Она не скрывала свою жизнь от Людвига, но не считала необходимым бросать ему истории, о которых он не спрашивал, в лицо. В мире было невероятное количество интересных тем для разговора. Куда более интересных, чем рождественские традиции Мантеров. Ни в одно их прежнее Рождество, которое они праздновали вдвоем, просто устраивая ужин и обмениваясь подарками в любой день в конце декабря, когда они оба были свободны, не могли вместиться такие вопросы. Они были слишком личными, касающимися тех частей их жизней, которые они почему-то, по умолчанию и обоюдной договоренности, не делили друг с другом.
- Мой отец был бы против, если бы я осталась в Дурмстранге, - негромко сказала Нора. Воспоминания о детстве, даже теперь, когда она была взрослым человеком и могла в полной мере оценить свой опыт, не причиняли ей боли. Радости, впрочем, они тоже ей не доставляли – они просто были неотъемлемой частью ее жизни и не подлежали классификации с точки зрения эмоций. – У нас же были традиции… - она негромко рассмеялась. – Веками на Рождество в доме главы рода собирались все кузены и кузины, тетки и дядьки, дальние родственники, все дети… Это было безумие, если вдуматься. Если бы не эти  праздники, я бы не знала в лицо половину моей семьи. Но ничего такого, - Нора обвела рукой с бокалом гостиную, - мы не делали. Разве что с кузенами сбегали погулять по территории имения. И иногда сбегали подальше. Когда шел снег, мне такое нравилось. Рано или поздно, если уйти достаточно далеко от дома, начинало казаться, что мы последние живые существа на земле.
Она почти забыла за декабрь, как легко было рассказывать Людвигу такие истории. Их даже не приходилось специально вспоминать, они возникали в голове сами собой. Сами собой выискивались нужные слова, возникали перед глазами образы ее кузенов – высоких, крепко сложенных сначала мальчишек, потом – подростков, следом – молодых людей. Они убегали до последнего курса Дурмстранга, просто чтобы ощущать себя свободными от всех условностей, последними людьми на земле. Не сказать, чтобы они были бунтарями. Скорее – исключительными. Поднявшимися над нелепостью семейных сборищ и выбравших вместо этого в самом деле приятную компанию. Людвиг, если его зимние праздники в детстве были хотя бы дальними родственниками этого, возможно, не мог себе представить, что ими двигало. Но это было и не важно – прошло слишком много лет, чтобы мотивация кучки подростков продолжала иметь значение. Он мог понять душное ощущение битком набитой гостиной и желание сбежать в хорошей компании.
Людвиг, словно в доказательство того, что они все еще отлично понимают друг друга, придвинулся ближе, сокращая расстояние между ними до одного вдоха, а потом снимая этот вдох с ее губ. Целовался он так же хорошо, как месяц назад, и Нора позволила себе насладиться этим, не раздумывая о философских глупостях.
- А ты как праздновал, когда праздновал без меня? – спросила она, когда Людвиг слегка отстранился.

+4

7

Прелесть столь долгих отношений состояла в том, что в них давным давно не требовалось никуда спешить и тем более что либо доказывать, а поцелуй мог быть чем-то сходни глотка добротного вина. Его можно было неспешно смаковать, вместо попытки приложится прямиком к горлышку бутылки для наиболее скорейшего достижения состояния дурмана, после которого следовала отключка. А губы Элеоноры сейчас и правда отдавали вином, а так же теплом домашнего уюта. Людвиг отстранился и полностью развернувшись к женщине, опустил щеку на уткнутую в спинку дивана руку. Ему было сейчас ничего не надо, он мог просто смотреть на нее, слушать ее и .. время от времени делать еще один глоток вина. Того или другого.
Людвиг чуть сожмурился, позволяя прыгающим волею горящего в камине огня теням нарисовать ему совершенное иное Рождество. Огромный особняк. Горящие окна, шорох дорого шелка и твида. Фонтаны вина и шампанское, изобилие блюд. Приглушенные голоса людей считающих себя слишком важными, чтобы веселится или радоваться по настоящему. Горстка застрявших в этом тщеславии подростков и их попытки отвоевать себе хотя бы немного свободы. Ночь, мороз, звезды над головой. Он никогда не пытался сбежать, ни из дома, ни тем более из школы, но ночные вылазки были знакомы и Людвигу. Похрустывающий снег под ногами и бескрайние просторы ночного неба.
- И какие проделки вы еще творили? - спросил он, лениво улыбаясь женщине.
Сейчас или в далеком прошлом, Элеонора казалась не способной на настоящие детские проказы. В нее не то не успели заложить природой, не то слишком рано посадили на очень короткий повод любую спонтанность, игривость и безбашенность. Иногда казалось, что так же и эмоциональность, но это лишь казалось, иногда, совсем не часто, в ней можно было заметить что-то помимо извечной рассудительности. Совсем, совсем редко Людвиг был готов даже поставить на страсть, на бушующее где-то там очень глубоко внутри пламя, но куда чаще он, само собой, уверовал себя, что ему только кажется. Уж слишком ровной была Элеонора Коветт в остальные моменты.
- Примерно так же, - мужчина обвел гостиную рукой держащей бокал с вином, - в узком, семейном кругу. Только еще в прошлом и позапрошлом году он был значительно уже. Только я и мама, - усмехнулся Людвиг, снова преподнося бокал к губам.

Отредактировано Ludwig Wilkins (2020-11-02 01:17:12)

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+5

8

Нора фыркнула и беззвучно рассмеялась, поддавшись на улыбку Людвига. Проделки. Такое слово появилось в ее лексиконе совсем ненадолго, и в то время, когда проделки уже никак не могли быть ее собственными. Они с кузенами сбегали не ради проделок. Они сбегали ради опьяняющего не хуже огневиски ощущения власти над собственной жизнью: если уйти достаточно далеко, легко было забыть о том, что они крупно задолжали Мантерам в миг, когда родились. Задолжали удачные браки, уверенные карьерные взлеты, сложную систему консервативных, столетия тлеющих взглядов на стремительно меняющийся мир, задолжали наследников и продолжателей фамилии. Обреченные задолжали обреченным обреченных. Только так, естественно, не казалось. Тогда больше всего им нравилось, что никто из взрослых не мог им прямо указать, что делать, а вина за побег всегда делилась поровну: Мантеры никогда не назначали одного виноватого, они предпочитали внушать своим наследникам мысль, что вина всегда равномерно распределялась по всему поколению, как и любой другой позорный инцидент, пятнавший сразу все ветви и веточки семейного древа. Только все эти мысли не годились для рождественского вечера в доме Уилкинса и его матери: эти истории прятались по углам фамильных особняков, путешествуя по боковым и тайным лестницам, по которым не ходили даже домовые эльфы, и уместно звучали бы разве что в гостиных, где голос рассказчика эхом разносился по залу, дробясь в высоких сводах.
Нора пригубила вино, выигрывая себе время на обдумывание ответа. Омрачать вечер слишком серьезными историями, пожалуй, не хотелось. Но сочинять полуправду не хотелось тоже — любое лукавство приравняло бы вечер с Людвигом к светскому мероприятию, на котором упоминание кузенов, детских уютных шалостей и прочей лабуды было неотъемлемой частью поддерживаемой всеми игры.
Как будто и без этого в этом ужине и их отношениях было недостаточно трещин.
Не самые веселые, — наконец сказала Нора. — Например, мой кузен обожал рассказывать страшилки. В которых в конце всех непременно забирала смерть. Самое забавное в этой истории то, что буквально недавно он опубликовал обширное исследование, посвященное использованию некромантии в судебной колдомедицине.
Ее кузены выросли в слишком серьезных Мантеров — они оправдали разом все возложенные на них семьей надежды, родили каждый ровно по два правильных ребенка, и оказались настолько благородны, что не стали потрошить ее наследство, доставшееся ей от отца, Харфанга XIX, неутомимого главы семьи. Вот это было забавно, но едва ли стоило портить рождественский вечер обсуждением ее семейства, к которому даже она сама, спустя столько лет в Британии, имела довольно опосредованное отношение. Сегодня ей хотелось думать о чем-нибудь далеком от родного дома.
Это вдруг навело Нору на еще одну мысль, которая все витала в воздухе, но никак не делала приобрести связную форму, сбитая с толку выпитым вином, поцелуем и несколько наивным в их возрасте желанием обставить вечер так, словно ничего и не случилось.
В этом году, следовательно, ты повысил меня до семьи? — с нежной иронией спросила Нора, выгнув бровь. Так она бы спросила месяц назад. Два месяца назад. Год назад. Три недели назад она сформулировала бы свой ответный вопрос точно так же. А теперь ей казалось, что в ее слова пробралась неуместная фальшь. И, хоть обычно Нора и не имела ничего против необходимой доли лукавства, в данном случае она предпочла бы избежать любой, даже невинной, лжи.
Скажи, у тебя нет ощущения, что мы сейчас друг другу врем? — прямо спросила она, не отводя от Уилкинса взгляда, и снова пригубила вино.

Отредактировано Eleanor Covett (2020-11-02 10:23:17)

+5

9

Людвиг поерзал, устраиваясь на диване удобнее. Использование некромантии в судебной колдомедицине казалось ему занимательным трудом и он сделал себе пометку непременно потом поинтересоваться, существует ли издание этого труда на доступном ему языке. То есть, на английском, ибо другими Людвиг не владел от слова совсем, а читать подобный труд при помощи артефакта-переводчика было бы пустой тратой времени. Впрочем, куда больше чем книга, Людвига интересовала сидящая напротив женщина. Элеонора. Берит. Хальдис. Коветт. Урожденная Мантер. Он позволил себе момент наслаждения от звучания мысленно произнесенных, чужестранных для уха англичанина, имен. Они его очаровывали, и когда-то он потратил не мало времени, своего и специально отысканного для этой цели мага-щведа, чтобы научится произносить их как полагается. Ему казалось, что так было правильно, что Элеонора Коветт требовала предельной точности по отношению к себе. В конце концов оценить всю прелесть ювелирной работы можно было только имея ясность взгляда, запотевшие и заляпанные не весь чем очки тут не годились. А он хотел знать  про нее все.
-  А ты? Что обожала ты? - делая еще один глоток вина, продолжил расспрашивать мужчина. Какой-то его части показалось, что Нора как будто совсем не хотела делится историями своего прошлого, но он тут же отмел эту мысль как несостоятельную. С чего вдруг? Даже если это прошлое было куда менее сказочным, чем могли нарисовать разноцветные блики огоньков воображаемого поместья за много много лет и много много лет от сюда, его не могли смутить ни грустные, ни жуткие откровения, впрочем, насколько он успел из рассказов Элеоноры познать Мантеров, в них скорее всего не было ни одного, ни другого, лишь безграничная гладь нордической зимы. А саму Нору прошлое никогда раньше не смущало и не стесняло, так от куда этому чувству было появится сейчас?! Людвиг улыбнулся женщине.
Насмешливый вопрос Элеоноры насчет семьи, заставил его сделать паузу перед ответом. Людвиг слегка откинулся назад, словно примериваясь и прицениваясь к тому, подходит ли ему Элеонора в качестве члена семьи, но правда скорее состояла в том, что до сего мига он просто об этом не думал. Приглашая ее на сегодняшний ужин, он не вкладывал в этой никакой добавочный смысл. Это был просто ужин. С ней и матерью. В этом вроде не было ничего порочного или порицаемого. Это был просто ужин.
- По моему, в случаях, когда ты не принадлежишь к ней уже по факту рождение, подобное решение требует обоюдного согласия, - наконец, лениво протянул Людвиг. Он был совершенно не против, чтобы Нора стала частью его семьи, но понятия не имел, как к подобному может отнестись она сама. Но сама мысль, проскользнувшая между ними безрассудной шуткой, при этом никак не хотела укладываться на покой, все ворочалась и крутилась, но чувство при этом создавала немного щекотное, но приятное. Как следует разобраться в этом чувстве Людвиг не успел, следующий вопрос Норы пробил брешь в кутающем их уюте, словно брошенный в окно полу кирпич. Людвиг пожал плечами.
- Вполне возможно, что мы врем не сейчас, а врали себе все это время до, - в конце концов заметил мужчина, садясь на диван ровно. В конце концов, эта видимость уюта и спокойствия могла быть не менее лживой иллюзией, чем веселые огоньки особняка Мантеров в далеком прошлом. Возможно ничего между ними по настоящему не существовало и эта затянувшаяся на годы игра в то, что оно все же было, была самым главным враньем. Быть может истина была не тут, она была в ту, другую ночь, когда их объединял лишь случай и пара трупов.

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+4

10

Элеонора честно попыталась припомнить, было ли в ее детстве или хотя бы юности что-то, что она обожала. Не любила, не испытывала привязанности, не отдавала предпочтение. Обожала. В английском у обожания был красивый, глубокий звук о, на котором слово и обрывалось, как будто предлагая домысливать все подробности. Это как будто бы одновременно обязывало хорошо подумать над предметом обожания и позволяло более легкомысленно отнестись к слову на языке, который ничего не значил, и до сих пор был во многом просто красивой оболочкой для мыслей.
Она думала не очень долго, но все же достаточно для того, чтобы Людвиг понял, что ответ пришлось хорошенько поискать в памяти. Нора задумчиво крутила в руке ножку ополовиненного бокала с вином, выбирая что-нибудь, что подошло бы для такого сильного слова. Игрушки? Книги? События? У нее было много воспоминаний о детстве и юности, а в этих воспоминаниях – множество разнообразных вещей и вещиц. Звуки, запахи, вкусы, предметы, люди, события. Все кружилось в голове, и все было не то.
- Когда нам было лет по четырнадцать, - наконец сказала Нора, скользнув взглядом по плечу Людвига, по диванным подушкам и кофейному столику к засыпающему в камине пламени, - в рождественские праздники мы каждый день уходили далеко от дома. Сначала до охотничьего домика, где было тепло и можно было поесть, побыть одним и рассказывать страшилки до утра. Потом – еще дальше. Когда мы уходили достаточно далеко, дома было уже не видно. И охотничьего домика тоже. В ту зиму мы ушли к реке. Это совсем на границе той земли, которой владел мой отец. Стояли там на холме. А вокруг никого не было. Я обожала это чувство – нас пятеро, я единственная девчонка, но это никого не волнует. Мы все на равных. И мы свободны.
Возможно, она сказала больше, чем хотела. Но забирать слова обратно было поздно, да и не очень-то хотелось – Нора не привыкла ни о чем сожалеть. Она вновь посмотрела на Людвига и улыбнулась, едва заметно приподняв уголки губ. Она обожала чувство. Чувство свободы от всевозможных навязанных рамок. И тогда, в четырнадцать, даже не подозревала, что охотно попрощается со свободой, чтобы выйти замуж, многократно разочаруется и обретет это чувство снова очень, очень далеко от дома. И в компании двух людей, которые тогда, когда ей было четырнадцать, казались бы ей выходцами из совершенно другой вселенной.
Людвиг воспринял ее вопрос о семье на удивление серьезно, и Нора поначалу ответила лишь мягкой, но уже явной и открытой, улыбкой. Они никогда не обсуждали то, что могут быть одной семьей. Их ничего не сдерживало, разумеется, если бы они этого захотели, но хотеть просто не приходило в голову: им и так было хорошо вместе, словно они были одной семьей, просто они не успевали друг другу надоесть постоянным совместным проживанием. Идеальные отношения, если вдуматься. Они всегда без труда выигрывали у ее опыта официального брака.
- Подобное решение однозначно требует некоторого пролога – предложения, развернутого обсуждения, здравого размышления… И других скучных вещей, - добавила Нора и пригубила вино. Оно пока не дурманило голову, только разливалось по телу приятной теплой волной. Тепла в гостиной было одновременно слишком много и недостаточно. Недостаточно потому, что тепло убегало из гостиной и из этого дома прочь, просачиваясь в мелкие трещинки, о которых она не собиралась говорить, когда собиралась к Уилкинсу на ужин, и о которых в конце концов не смогла молчать.
- Я так не думаю, - сказала Элеонора, когда Людвиг вдруг сел, неестественно ровно, как будто хотел переменой позы подчеркнуть перемену темы разговора. – Во всяком случае, мне так не казалось. Или это была слишком изысканная ложь, и я не сумела ее распознать.
Нора позволила ему самому продолжить мысль до умозаключения, что это совершенно невероятно: она отлично разбиралась во лжи. И такую иллюзию, которая тянулась не один год, а много, она должна была бы распознать в первый же месяц ее существования. Вполне вероятно, впрочем, что она была предвзята. Или Людвиг был предвзят. Или они оба. Но не это ли лучшее доказательство, что враньем их отношения никогда и не были?..

+3

11

- Это должно было быть замечательно, - мягко улыбнувшись отметил Людвиг. Сам он никогда не испытывал какой-то особой потребности искать свободу. Что в шесть, что в четырнадцать, что в двадцать четыре. У него были руки и ноги, у него была голова на плечах, и пусть даже мир далеко не спешил расстилать перед ним красный ковер, он этого от мира и не ждал. Преодолевать накинутые через дорогу препятствия, находить выход из тупика, это добавляло достигнутому неповторимый вкус победы. Все, что он смог, было его и только его. Но нарисованная Элеонорой картина ему все равно нравилась. Она была о братстве, по крайней мере, так ему казалось. О единстве, взаимовыручке и разделенных на всех приключениях. У него такое тоже было, только куда более крохотное чем у Норы. У него был Ник. И пусть старина уже давно успел обзавестись супругой и вот вот собирался сажать на Хогвартс Экспресс собственную дочь, их дружба с годами ничуть не слабела, быть может даже становилась сильней. Подавшийся этой мысли, Людвиг спросил, - И вы все еще дружите?
Родственники, само собой, не всегда в итоге оказывались тебе самыми близкими друзьями, с ними могло повезти, а могло и ровно наоборот. Но если так брать, то ровно так же было и с любом человеком, которого ты встречал на пути. Равнодушие, приятие и нет, предъявляли свои права наравне что внутри семьи, что среди чужаков, просто от тех, которые были приписаны тебе по самому факту рождения, было труднее избавится. Людвиг усмехнулся собственной мысли и пригубил вино.
Ответ Норы насчет семьи пробил дно его веселью и Людвиг засмеялся, затем качнул головой.
- Элеонора Коветт вы невыносимы в своей тяге все тут же продумать, классифицировать и расставить по полагающимся им полочкам,- с губ Людвига сорвалось еще немного веселого фырканья. Вот тебе и все сантименты, мистер Уилкинс, закончились даже толком не начавшись. Но ровно этим Элеонора ему когда-то так приглянулась. Она руководилась рассудком, а не чувствами, то, что внутри этой ледяной крепости есть и чувства он обнаружил далеко не сразу, пусть даже подозревал еще тогда, когда волею троих ублюдков вынужденно провалялся с месяц в ее доме, в бывшем кабинете бывшего мужа, и видимо надо было сказать еще спасибо, что выделили ему не его бывшую кровать. С того времени прошли  годы, льды в которых обитала Элеонора Коветт прошлись маленькими трещинками и кусок за куском начали опадать. Он познавал совершенно другую женщину. Так ему казалось, а потом три других выродка решили, что его мать сойдет им на разменную монету. И оказалось, что ему всего лишь померещилось, что льды начали сходить. Веселье подавилось и сдохло, Людвиг внимательно разглядывал лицо женщины.
Тут и сейчас, она снова казалась человеком, которому не все равно. Женщиной, которая могла позволить себе проспать вместе с ним завтрак и даже просмотр писем. Женщиной, которая могла потом спустится в гостиную в одной лишь одной ночной сорочке и упрекнуть его в том, что он слишком быстро оделся. С той женщиной было одинакового легко дурачится, спорить и с самим умным видом обсуждать новейший труд Курта Уоншлехта. Она казалась той самой, которую так легко представить рядом с собой не только изредка, но и каждый день.
Нору тут и сейчас казалась такой настоящей, но настоящей она казалась и в ту ночь. И эти две женщины, так похожие внешне, носящие одно и то же имя, при этом казались чем-то практически не объединяемым в одно целое.
- Всякая лож, которой очень хочется верить, кажется потом изысканной, - наконец, пожал плечами Людвиг.

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+4

12

Дружили ли они сейчас? Едва ли это можно было назвать дружбой: они переписывались по необходимости, поздравляли друг друга с важными праздниками, включая дни рождения детей и годовщины свадеб, с удовольствием следили за успехами друг друга, обменивались лучшими новинками «Обскуруса» и новыми научными трудами, сыновья кузенов присматривали за ее домом, а она позволяла им жить там и праздновать свою молодость. Но едва ли это можно было назвать по-настоящему теплыми отношениями. Каждый Мантер просто всегда, с самого рождения, знал, что вернее всего в сложной ситуации положиться на другого Мантера. Не потому, что нет друга вернее, чем родственник, а лишь потому, что таков установленный порядок вещей – Мантер не имеет права отказать Мантеру в помощи. Иначе для чего вообще были изобретены кровные узы и созданы генеалогические древа. Бунтарей в их семье никогда не водилось, поэтому следовать написанным задолго до них правилам было легко. Следить за жизнями друг друга, впрочем, тоже, потому что все важные даты скрупулезно вносились в ежедневники и перекочевывали из одного в другой десятилетиями, до тех пор, пока к именам неизбежно не добавлялась дата смерти (хотя и по этому случаю полагалось писать письмо, правда, уже вдове или вдовцу).
- Это и было замечательно, - улыбнулась в ответ Нора, ничуть не кривя душой. Разумеется, то детское чувство свободы было наивным и полным условностей. Они не были последними людьми на земле, и дома их всегда ждали взрослые, иногда встревоженные, иногда разозленные, иногда разомлевшие от алкоголя и дыма сигар. Дома их неизменно ждали обязательства, которые начинались с правила переодеваться к ужину и заканчивались бесконечным сводом правил Дурмстранга, в котором никому не делали послаблений, даже тем, кто вел свой род от второго директора школы. Ту свободу невозможно было сравнить с пьянящим облегчением, которое она испытала, когда гроб Уигмара Коветта наконец опустили в землю. Даже жаль, что тогда Нора была уже слишком взрослым человеком для того, чтобы всерьез быть одурманенной чувством, что вся ее жизнь принадлежит отныне и до самой смерти принадлежит только ей, и уже не нужно это никому доказывать или для кого-то притворяться.
- Нет, не дружим, - помедлив, сказала Нора. Пауза возникла сама собой, но не показалась ей неловкой. Скорее она была нужна для того, чтобы хорошенько взвесить на весах. измерявших человеческие отношения, всех ее четырех кузенов. – Мы остаемся родственниками, - исчерпывающе пояснила она свою мысль.
Возможно, для Людвига этого было недостаточно. Она никогда не видела его в обществе матери, но этот рождественский ужин недвусмысленно сообщал, что отношения в семье Уилкинс были совершенно не похожи на отношения в семье Мантер. Да и во многих других счастливо чистокровных семьях – тоже. До этого рождественского вечера Нора даже никогда не задумывалась, каким сыном Людвиг был для своей матери, - ей было вполне достаточно того, каким другом и любовником он был для нее. То, как ненавязчиво и комфортно все их непохожести вписались в одно общее, удобное и приятное времяпрепровождение, легко было экстраполировать на всех остальных близких Людвигу людей – с ними он был таким же. Хорошим, иногда, на ее вкус, суматошным, с чувством юмора, с живым интересом к миру, с амбициями, устремлениями, со щедростью души, которая почти не водилась в привычном ее семье круге общения. А еще Людвиг умел идеально произносить ее имя – Элеонора так, как сказал бы любой из ее кузенов, а Коветт – так, как следовало говорить в этой чопорной Британии, к которой она до сих пор привыкла не в полной мере.
Элеонора невольно снова улыбнулась, поддавшись на простенькую, старую как мир уловку – каждому человеку приятно идеально произнесенное дорогим человеком собственное имя.
- В отсутствие этого твоего Гейнса кто-то в твоем мире просто обязан расставлять все по полочкам. Я приняла эту почетную обязанность на себя, - в знак серьезности своих намерений Нора протянула руку, переплетая их пальцы. - Только не воображай самого себя не таким занудным. Для этого ты слишком мастерски выучился произносить мое имя.
Когда она сама говорила с Людвигом, у нее иногда, особенно по утрам, пробивался легкий родной акцент. Как будто он вытаскивал из нее что-то глубинное и подлинное, обычно спрятанное за застегнутыми пуговицами и заученными за десятилетия грамматическими формулами.
- И о чем же мы, по-твоему, так изысканно друг другу и себе врали до? – выгнув бровь, уточнила Нора. Ей не очень хотелось переводить разговор, который она задумывала как прямой и конкретный, в плоскость метафизики и изысканных обманных конструктов, которые они соорудили (или не соорудили) с Уилкинсом в начале их дружбы, но и широкого выбора у нее не было – чтобы говорить о настоящем или будущем, в их случае предстояло еще разобраться с прошлым. И, возможно, назвать кое-какие вещи своими именами.

Отредактировано Eleanor Covett (2020-11-07 23:49:12)

+3

13

Родственники. Если речь сейчас шла о ком-то еще и что еще более важно с кем-то еще, это слово не имело бы никакой особой смысловой нагрузки. Родственники это люди связанные друг с другом родственными узами и не более того, все прочее что между было или нет определялось уже из личностями и историями взаимоотношений, которые могли и напрочь отсутствовать. Но говорил сейчас Людвиг с Элеонорой и речь шла не о ком-то там, а о Мантерах, о чистокровном роде из такой далекой Швеции, который если верить рассказам Норы, а Людвиг не видел особых причин им не верить, преуспели в том, чтобы выпестовать из своих отростков практически непоколебимую лояльность Роду. Семье. Фамилии. Клановая преданность такого уровня, какой, если так подумать, он ни разу не встречал тут,  в Великобритании, определенно не среди чистокровных отпрысков старушки Англии, валлийцы и шотландцы, кажется, преуспевали в этом чуть лучше, а о горделивых отпрысках Эйры у него просто не хватало данных.
- Не всякий сохраняет и это, - философски протянул Людвиг. Куда чаще нет, чем да, с высоты двух десятилетий работы по разведению по углам родственников не могущих поделить то или иное имущество и готовых вот вот перейти к членовредительству, мог бы добавить он, но едва ли оно стыло бы для Норы таким уж большим открытием. Люди ладили и люди не ладили, а для того, чтобы они числа вторых оказались в числе первых частенько требовался внешний стимул. Вбитая с детства вера, что фамильное важнее личного, убежденность в превосходстве одних над другими, общий враг или общая цель. Единство требовало вкладывания усилий, родителями или преподавателями, пока ты был мал, а когда ты взрослел — твоих собственных.
- В отличие от вас с Феликсом, я предпочитаю сперва расставлять приоритеты, - фыркнул в ответ на замечание Элеоноры мужчина. Видимо, одним из таких приоритетов, было окружить себя занудами, ибо одного явно было мало.
Людвиг опустил взгляд к их ладоням и почти бездумно начал заигрывать собственными пальцами с пальцами Элеоноры, то переплетая, то снова расплетая их. Это тоже было о приоритетах и прилагаемых к единству усилиях. Быть может, если он по настоящему этого бы хотел, он бы не остановился лишь на имени Элеоноры, а выучил бы так же язык. Раз от раза он обещал себе, что непременно займется, но каждый раз находились дела куда более важные и неотложные. Тем более, что они ведь и так, как будто превосходно понимали друг друга. Вот только понимали ли?
- О том, - медленно начал Людвиг, очередной раз разгибая пальцы и убирая их из под попытки Элеоноры их снова переплести, - что никакого мы на самом деле не существует.
Людвиг поднял голову. Сегодня и в ту ночь, одно и то же лицо, то же имя, но два разных человека. Все это время с той самой ночи, он отгонял от себя это видение, отказывался думать о том, что видел той ночью, о прохладе, которая струилась от той другой Элеоноры, о взаимопонимании, которое царило между ней и Эйвери. Когда-то очень давно он вроде как нашел взаимопонимание именно с той другой Элеонорой. Она его устраивала, и пусть даже ему было интересно узнать, что внутри этих льдов, он никогда не стремился сделать ее иной. Но она как будто такой стала. Более мягкой, более раскрепощенной, даже каплю взбалмошной. В ту ночь пришло озарение, что ему только казалось, а после он все пытался это забыть. Та другая Элеонора была не его, но его Элеоноры как будто и не существовало вовсе.

Отредактировано Ludwig Wilkins (2020-11-08 23:01:33)

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+4

14

Не всякий сохраняет и это – истина, Элеоноре также известная. Люди вообще на удивление охотно избавлялись от формальных уз, если отношения, спрятавшиеся за официальными статусами вдруг становились неудобными. Она и сама могла при желании об этом кое-что рассказать, хотя родство с Коветтами было давно уже ею забыто и осталось, по иронии судьбы, разве что на бумаге, потому что носить фамилию Коветт, проживая в Британии, было куда удобнее. Фамилия, к тому же, в определенных ситуациях отделяла ее от происходящего и служила таким же прикрытием, как чужой язык, на котором все нелицеприятное всегда давалось легче.
Мысли незаметно скользнули от осуществленного к несбывшемуся. С Людвигом это было довольно легко: с ним из памяти с непринужденностью фокусника можно было извлечь то, что давно хранилось на дальних полках, чтобы не доставляло ни боли, ни дискомфорта. К примеру, воспоминание о мечте – мечте о семье, которой у нее никогда не было и быть, вероятно, не могло. О семье, которую ей заменили ее воспитанники, давно выросшие, давно разбредшиеся по собственным жизням. Связывавшие их узы, формальные и навязанные обстоятельствами, с годами не разрушились совсем, но как будто бы утратили значимость – они тоже изредка переписывались, с радостью по случаю встречались, но в действительности в настоящем уже не испытывали привязанности. Во всяком случае, не той глубинной, кровной привязанности, которая, как Нора когда-то надеялась, свяжет ее с собственными детьми.
В то далекое время, когда она тратила жизнь на мужчину, который и своей собственной жизни не заслужил, Норе нравилось временами развлекать себя размышлением о том, какой она могла бы быть матерью. Для воспитанников приюта она была строгой, но справедливой наставницей, готовой всегда оказать посильную помощь и поддержать до самого конца – до того момента, когда птенец окончательно вылетал из гнезда. Но с чужими детьми попрощаться было легко. А с собственными, даже несуществующими, - наверняка нет. Такие отношения Нора не позволила бы себе свести к обыкновенной формальности – к обмену поздравительными открытками и тяготящими всех семейными сборищами, с которых дети сбегают, чтобы под завывание метели представлять себя свободными людьми. В то далекое время, когда она еще хотела и могла бы родить, Норе казалось, что она сможет скроить свою жизнь иначе – стать для своих детей настоящей, хорошей матерью. Дать им возможности, которых не было у нее самой. Дать им свободу как данность, такую же, какая всегда была у Людвига.
С Людвигом так легко было об этом вспомнить. И так легко не испытывать по этому поводу никаких сожалений, потому что возвращал только самые безопасные воспоминания, позволявшие вспомнить, что она не всегда была такой застегнутой на все пуговицы.
- Тебе просто нравится обосновывать наше присутствие в твоей жизни хоть какой-то логикой, - усмехнулась Нора. – Потому что ты тоже занудный.
Она пригубила вино, позволив себе ненадолго забыть, что они собирались говорить совсем о другом и, раз уж начали, просто так спустить на тормозах все важное не выйдет. Да и не нужно. По крайней мере, до того, как Людвиг озвучил свою точку зрения, Норе так казалось.
На долю секунды ее лицо помрачнело. Вот как. Людвиг убрал руку, и Нора из упрямства убрала руку тоже, как будто это могло приблизить их к решению проблемы.
- Вот как, - повторила она вслед за своими мыслями, ничуть не скрывая своего разочарования. – И что же тогда существует, по-твоему?

+4

15

- Быть может, - присыпав все парой кристалликов залегшей в уголках губ дурашливости, Людвиг легковесно отбил замечание Элеоноры и отправил весь спор о занудстве в небытие Рождественской ночи. Ему нравилось с ней препираться и нравилось с ней молчать. Ему нравилось слышать ее голос, весь репертуар от каленной стали до ласкающего бархата. Ему нравилось на нее смотреть. Нравилось чувствовать ее тепло под боком. Не встрянь между ними сейчас осколок той другой ночи, он быть может посчитал это подходящим моментом для того, чтобы оставить на ее губах мимолетно дразнящий поцелуй. Или быть может, протянуть руку и обвив ее плечи, притянуть ее к себе. Потом бы он начал играться ее волосами. Быть может они бы говорили, а быть может молча глядели в огонь и пили бы вино. А потом…
На елке заскворчал и задергался огонек догорающей свечки, заставляя запрыгать и тени вокруг. Людвиг оставил бокал и поднялся с дивана. Отыскал припрятанный коробок со свечами, достал от туда новую и запалив фитилек у едва-едва еще дышащего огонька, принялся вставлять свечу в подсвечник. Все это можно было проделать при помощи магии или домовиков, но в их доме Рождество издавна было магловским, а сейчас оно просто позволяло не спешить с ответом.
Он считал нелепым стремление все как-то классифицировать и непременно нацепить потом ярлыки. Какая разница звал ли ты отношения дружбой, интрижкой или любовью, если вам просто было хорошо? Потому-что если начинать копаться и все классифицировать, то получалось, что единственные серьезные отношения у него были лишь с Мартой. Они закончили Хогвартс с разницей в один год, но в школе кажется друг друга даже и не замечали. Их настоящее знакомство случилось в Министерстве, за совместных ожиданием, кто теперь уже припомнит каких именно справок. Они разговорились и потом говорили и говорили без конца и края, это когда не пытались зажать друг друга в каком-то лишь едва ли укромном уголке или кладовой. Он познакомился с ее родителями, она была на похоронах его отца. Он подарил ей обручальное кольцо и они вместе строили планы на будущее. Оно разбилось в осколки, когда он ушел из Министерства. Он, оказывается, был слишком не серьезный и не достаточно амбициозный, не думал о них, только о себе. Наверное, что-то еще. Он, кажется, еще пробовал что-то спасти. Ждал под дверью и у выхода из Министерства. Ему казалось, что жизнь без Марты уже и не жизнь. А потом оказалось, что в отличие от него, у Марты с этим все более чем хорошо. У нее были правильные друзья, с правильным отношением и заработкам, чтобы ходить по правильным кафе и правильным магазинам. Нищеброд без работы туда не вписывался.
Нет, она не разбила ему сердце, она просто дала ту самую отрезвляющую пощечину, которая разбивает нацепленные на нос розовые очки. Их пути разошлись, и Людвиг больше не оглядывался.
Почему оно не сложилось ни с кем либо потом? Наверное, потому, что он никогда не считал это приоритетом. Женщины появлялись, а потом исчезали из его жизни, а он их толком и не замечал. Женился Феликс, женился даже Ник, и оно казалось чем-то почти само собой разумеющимся, Людвиг не испытывал нужды обзаводится семьей. Он работал, сперва пытаясь поставить бизнес на ноги, затем не упустить его и одновременно с этим найти отмщение. Потом появилось второе дело, оно требовало быть может даже больше внимание, чем дело на Косом переулке. Ему было просто некогда ухаживать и удерживать внимание хоть какой-то женщины. Элеоноре Коветт ничего этого как будто не требовалось. Наверное, по этому они и сошлись. Даже не так, они просто время от времени пересекались, где-то между совместными и каждый своими делами. Оно оказалось удобно. Оно избавляло от предварительной рекогносцировка и последующий осложнений.
Осложнения появились сейчас.
- Привычка, - вынув из коробки еще одну свечку, но так никуда ее и не вставив, Людвиг повернулся к Элеоноре. - Удобство, - пожал плечами мужчина и вернулся к прерванному занятию. Консерватизм восприятия, шепчущий, что что-то имеет ценность лишь только потому, что так было всегда. Или, в случае их отношение, годы и годы.
Людвиг, закончив ковыряться со свечой, улыбнулся женщине, - Ничего смертельного в общем.

Отредактировано Ludwig Wilkins (2020-11-13 10:53:09)

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+4

16

Привычка. Удобство. Ничего смертельного.
Людвиг улыбался, возился со свечой и вел себя так, словно говорил самые обыкновенные вещи – нечто, что, как будто бы, должна была понимать и сама Нора, но она не понимала.
Естественно, их отношения были привычными и удобными, как и любые другие отношения, которые не наскучили и не стали с годами в тягость. Привычка и удобство, если не трактовать эти слова в самом примитивном смысле, вообще лежали в основе многих успешных и счастливых отношений, необязательно даже дружеских и любовных. Но из того, как Людвиг себя при этом вел, следовало, что это было или не то, что он ожидал, или нечто, что нельзя было считать однозначно позитивным. И это отказывалось улечься у Норы в голове.
Она тоже встала, повинуясь обуявшему ее вдруг беспокойству, прошлась по гостиной и остановилась на том, что может занять себе руки, налив еще вина. Этим Элеонора и занялась, не прибегая ни к какой магии – магия в этой комнате как будто была вовсе не нужна даже чистокровной волшебнице вроде нее.
- Занятно, что ты так к этому относишься, - наконец сказала Нора, наполнив свой бокал. Она подняла взгляд на Людвига, все еще стоявшего у елки. Может быть, это она не умела показать, как к этому относится она сама. Может быть, она и сама не задумывалась до недавнего времени, как именно она к этому относится. И что «это» наконец пора назвать не обоюдовыгодной приятной дружбой, а как-то иначе.
Ложь для Норы, если в чем-то и была, то разве что в этом – в обманчивом ощущении, что их отношения, которые уже никак не походили на мимолетные, были чем-то не обязывающим, временным, приятным и не более того. Кажется, Людвиг этого не разделял. Хотя для чего-то пригласил ее сегодня в свой дом, познакомил с мамой и даже позволил себе шутки о бытии частью семьи.
Вероятно, она просто отвыкла от отношений. Или от осознания того, что она в этих отношениях состоит, потому что куда удобнее, чем официально признавать за собой обязательства перед другим человеком, было исполнять их просто так, как будто бы из удовольствия, а не по надобности. Пилюля, которая так долго спасала их от утомления друг от друга и от ощущения, что все, что между ними происходило, было окончательным. Окончательным, впрочем, оно, судя по всему, и не было.
- Этого следовало ожидать, - задумчиво сказала Нора, возвращаясь на диван и забираясь на него с ногами. – Но я почему-то все равно не ожидала.
Ей вовсе не нравилось в этом признаваться – любые признания обезоруживали. Но с Уилкинсом ей всегда казалось, что опасаться нечего. И оружие, собственно, было ей и не нужно.
Нора была разочарована. Едва ли не впервые в жизни, когда дело касалось человеческих отношений, она была разочарована. Причем в большей степени в самой себе, а не в отношениях. В том, что она не рассмотрела за мнимой мимолетностью – привычкой и удобством – подлинную мимолетность. Легкомысленность, которая нашла выражение не в количестве совместно проведенных лет, а в том, как к этим годам следовало относиться.
Разочарование било по самолюбию, но и под кожу тоже забиралось. Нора никак не могла решить, что с этим делать, и, чтобы занять себя, снова выбрала вино. Один живительный глоток на миг сделал все лучше и высветлил сгустившиеся краски.
- Что ж, - сказала Нора. – Это не то, что предложила бы я. И даже не то, с чем я в полной мере согласна. Но ты похож на человека, которого все полностью устраивает. Раз уж ничего смертельного в такой любовнице нет, только удобство и привычка. Или я ошибаюсь? – вскинув бровь, уточнила она.

+4

17

Нора поднялась на ноги и такая маленькая на первый взгляд трещинка разрасталась, удлинялась и ширилась, уволакивая в разверзшуюся под ней пропасть все, что было вокруг. Во всем, в тоне, в жестах, даже в подбираемых Элеонорой словах чувствовалась обида, но он не мог ничего с этим поделать. Между ними словно образовалась огромная, непреодолимая стена, которая лишала даже самой возможности взаимодействия.
Людвиг пожал плечами и отошел к камину, разворочать угли и подкинуть в огонь еще пару поленьев. Миг он остался там стоять, глядя как язычки пламени сперва осторожно, а потом все более жадно и жадно начинают облизывать дрова. Оно затягивало и утягивало все дальше и дальше, в какой-то другой мир, в какую-то другую жизнь, быть может в какие-то другие отношения. Туда, где не было никаких уродов в масках, где не было испуганного, разбитого лица матери, где не было всего остального. Быть может, если он тогда не забыл трость или, гонимый тревогой, не решил обратится к Элеоноре, оно сейчас было бы иначе. Этого, такого Рождества бы не было. И не было бы необходимости искать ответы на вопросы, которые он кажется, даже толком не был способен сформулировать. Или не хотел.
Рождество ведь. И на земле мир, и в человеках благоволение.
- Не ожидала чего? - сунув руки в карманы брюк, Людвиг развернулся к женщине лицом. Его тон, его поза, выражение на его лице, все говорили о расслабленном миролюбие. Благодушие. Это то, о чем было Рождество. Попытка отрешится от всего, что изъедало и травило нутро. Попытка забыть все обиды, сколь долго они не копились. Смирится и помирится. Стремление найти единство не смотря на все. Вот только все это было ложь. И в Рождество, быть может ровно от этой попытки хоть на миг прикрыть грязную подноготную любых отношений, белизной еще не оскверненного, только что выпавшего снега, оно выступало наружу особенно ярко.
Иллюзия единства, мираж взаимопонимания, химера целостности. Все лопалось с громким звоном, рассыпающихся от удара о каменный пол, хрустальных шариков. А все еще красивые, все еще сверкающие в рождественских огнях осколки глубоко и больно резали пальцы тех, кто по глупости все еще пытался собрать их в единое.
Ноги сами отнесли его в кресло, стоящего под углом от дивана. Вернутся туда, от куда он встал, почему-то казалось невозможным. Оно осталось в прошлом, в осколках шарика, который он хотел назвать в этот вечер семьей.
- Меня все устраивает, - его губы снова тронула мягкая улыбка. Меня. Все. Устраивает. Я просто перестал себя обманывать. Я просто узнал, что все это время жил во лжи. В несуществующем мире в котором можно было найти такое понятие как мы.

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+3

18

Благодушие как будто испарилось из гостиной в один миг, когда Людвиг закончил возиться со свечами и вернулся не на диван к ней, а в кресло. Его вопрос об ожиданиях как будто уже не требовал никаких пояснений, как, впрочем, и ее разочарование, но Норе не хотелось позволить разговору, который и так уже, кажется, бесповоротно испортил вечер, просто повиснуть в пустоте недосказанности и умолчания.
- Не ожидала того, что все это, - она обвела рукой, в которой держала бокал, гостиную, - для тебя не более чем комфортная привычка. Хотя ровно это, по всей видимости, и следует из всего, что между нами происходило все эти годы.
Раздражение, на миг порожденное разочарованием, тут же улеглось, успокоенное силой воли и умением Норы брать себя в руки. Разочарование в этот вечер не принесет ей ничего полезного: оно не поможет задать правильные вопросы, не подскажет правильной стратегии поведения, не подкинет нужные аргументы в возможном споре. Разочарование неизбежно уведет ее еще дальше какой бы то ни было истины, туда, где кроме еще большего разочарования ничего и не найдется.
Вдовство все же ее разбаловало – она совершенно забыла, как правильно строить отношения с мужчинами. И почему-то, видимо, позволила себе обмануться с тем, что с Людвигом ничего не нужно было строить специально – все и так отлично работало само, приведенное в движение их общими интересами, легким общением, приятным сексом и множеством других как будто бы не заметных на первый взгляд, но ощутимых в ретроспективе, вещей.
Нора снова пригубила вино, подыскивая подходящие слова. Людвиг был совершенно спокоен – он не искал ни ссоры, ни спора, и даже вопрос об их отношениях для него как будто бы был совершенно и окончательно решенным. Испытывал ли он по этому поводу хотя бы крупицу того разочарования, которое испытывал она?
Пожалуй, до этого вечера, приглядевшись к тому, как Людвиг держался, она могла бы сказать, что и он тоже был разочарован. Возможно, разумеется, просто потому, что Рождество шло не так, как он задумывал, но Нора предпочла ухватиться за другую возможность.
Она встала и подошла к креслу, на котором расположился Людвиг, а потом, помедлив, присела на подлокотник, обвивая рукой шею Людвига.
- Мы можем не говорить об этом больше никогда, - негромко сказала Нора, едва ощутимо разминая его плечо. – Но мне показалось сегодня… что мы могли бы быть чем-то большим, чем привычкой.
Хотя и привычка, если не искать в этом слове негативных коннотаций, была, в сущности, не таким уж плохим делом. Комфортная привычка часто составляла целую жизнь счастливого супружества, и никто не видел в этом ничего зазорного. Просто Норе почему-то не хотелось быть с Уилкинсом привычкой. В ее жизни уже была одна «привычка». И та привычка была комфортной совсем не долго. Людвига она ценила за другое. За то, что спустя столько лет, он стал комфортным, не превратившись в рутину или обязательный пункт в расписании на неделю.
Только время говорить об этом не то было выбрано неверно изначально, не то просто бесповоротно упущено.

+2

19

Огонь в камине бодро потрескивал и иногда плевался маленькими снопами искр, в комнате пахло елкой и плавящемся воском свечей, кажется, еще и каким-то пряностями. В кресле было тепло и уютно. Тело, потяжелевшее прожитым днем и уже выпитым вином, отказывалось двигаться. Было хорошо. Как будто или может по настоящему.
- И что такого плохого в комфортной привычке? - чуть потянувшись и закинув ноги на угол дивана, лениво поинтересовался Людвиг. От добра добра не ищут, так ведь? Выход ищут, если тебя что-то не устраивает. А его лично устраивало все. Он никогда не завидовал женатым приятелям, не завидовал и тем, кто успели обзавестись детьми или даже внуками. Семья была на долго, если не сказать на всегда, и приносила радость в лучшем случае с той же частотой, чем разочарование и усталость. Кому еще было завидовать? Тем, кто раз от раза находили новый объект обожаний, каждый раз тот самый и на всегда. Стремительно раскручивали роман, на которых у других уходили бы годы и потом столь же стремительно разочаровались, чтобы еще через месяц начать все заново, но уже с кем-то другим. Его устраивало ровно то, что он имел, случайное и мимолетное, не очень серьезное и от того быть может такое постоянное. Свободный выбор, а не обязательство. Оно работало все эти годы. Практически идеальное. Ровно до того момента, когда они начали путать это с чем-то еще. Убрали выбор, оставили обязательства, и сами этого не заметили.
Нора поднялась с дивана и в щеки Людвига ударила горячая волна. Он хотел, чтобы она не прошла сейчас мимо и хотел ее своей семьей. Все еще хотел. И чувствовал себя от этого неимоверным глупцом. Бесповоротно влюбленным мальчишкой, которому бросили в лицо принесенный им же букет и выставили идиотом перед сворой однокашников. Никакой своры, конечно не было, как и не было никакого букета, но щеки от чего-то горели ровно так, словно ему было не пятьдесят, а все лишь пятнадцать.  Нет, он не позволит этим глупостям испортить то, что у него все же было, ради химеры, которая издохла той самой ночью, когда он на миг позволил себе поверить в ее реальность. Вот только проклятая тварь все никак не хотела его отпускать, все протягивала к нему когти из могилы и все пыталась утянуть к себе. Во тьму, во мрак. Туда, где его снова вернувшиеся кошмары начали щерится лицами настоящего. И одно из них его пугало особенно сильно. Только оно одно было способно не только причинить боль, но и сломать, поломать окончательно. Оно пугало и душило так сильно, что он был практически не способен думать о нем наяву. Потому, что этого быть не могло. Не это. Не оно. Не ее лицо. Не ее голос. Не ее рука поднимающая очередной раз палочку.
От прикосновения женской руки, его словно прошило током и Людвиг дернулся. По спине прокатила неприятная волна озноба и, убрав ноги с дивана, мужчина приосанился.
- Например чем? - ответ прозвучал прежде чем он успел как следует его обдумать. Его собственный голос звучал в ушах непривычно прохладно и даже равнодушно. Этот холод снова царапал и оставлял за собой щемящие борозды. Элеонора казалась ему чужой, незнакомой и одновременно с этим, он совершенно не хотел ее отпускать. Что с этим делать, он, увы, тоже не знал.

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+2

20

Людвиг дернулся от ее прикосновения, словно оно было ему неприятно. Убрал ноги с дивана. Выпрямился. Так, словно он не хотел ее в этой гостиной, на подлокотнике кресла, в непосредственной близости от себя. Это было непривычно. Нора понятия не имела, что с этим делать, поэтому решила не делать ничего: от растерянности и странного желания найти выход своему раздражению хотя бы в навязывании Людвигу своего общества.
- Ничего плохого, - пожала плечами Нора, невольно снова перенимая почти безмятежное спокойствие Уилкинса. Чувство, что что-то было не так, как он ожидал, почти притупилось, потому что дополнительные, ненужные и маскирующие истину нотки в него внес миролюбивый настрой Людвига. Который, между прочим, напомнила сама себе Нора, все еще мог означать всего лишь то, что ему было настолько привычно и привычно все равно, что он даже не считал это поводом для выяснения отношений. Так, как она сейчас, должно быть, чувствовали себя школьницы, которым впервые в жизни отказал на балу понравившийся мальчик.
Это было неловкое, но отрезвляющее чувство, потому что в положении такой девочки Нора никогда не была: на тех редких мероприятиях в Дурмстранге, где было уместно легкомысленное общение мальчиков и девочек, все мальчики, чьи родители были умны настолько, чтобы хотеть породниться с Мантерами, увивались вокруг нее. Не то чтобы тогда ей это льстило. Это было данностью, к которой ее готовили, и отнюдь не потому, что она была как-то особенно хороша собой. Всего лишь богата и чистокровна. Этого вполне достаточно для того, чтобы стать завидной невестой в мире, где отчаянно, до кровопролития и войн, ценилось и то, и другое.
Девочкам, которых мальчики отвергали, особенно вот такие вот миролюбивые и не настроенные на выяснение отношений, как Людвиг сейчас, должны были, вероятно, чувствовать себя не менее неопределенно, чем Нора чувствовала себя в эту минуту. И это при том, что перед девочками, отвергнутыми впервые, в нежных детских чувствах, лежала целая жизнь, полная приключений, мужчин и достижений, которые заставляли о мужчинах забыть. Перед ней не то чтобы раскинулись десятилетия и десятилетия счастливой жизни. Чуть более полувека, конечно, не такой уж большой срок для волшебницы, но вполне достаточный для того, чтобы понимать, что права на ошибку в делах сердечных больше нет.
Понимал ли это Людвиг? Мыслил ли он вообще такой категорией или  просто менял одну удобную привычку на другую? Ответа на этот вопрос у Норы не было. И, чем дальше заходил их разговор, тем менее удачной ей казалась идея его искать.
Вопрос Людвига поставил ее в тупик. Самым первым, самым естественным ответом на «например, чем?», брошенное так прохладно, что почти равнодушно, было встать с подлокотника кресла и как минимум вернуться на диван. Или вовсе вернуться домой. Что значит – например, чем? Например тем, чем ты предлагал быть, просто потому, что тебе этого хотелось, пять минут назад?!
Но Людвиг удержал ее руку, словно предвосхищая ее реакцию, которая была ему хорошо известна. Тепло чужой ладони помогло унять в очередной раз всколыхнувшееся раздражение, и Нора осталась сидеть на подлокотнике, задержав свою ладонь в ладони Людвига.
- Например, семьей, как ты предлагал пятью минутами раньше, - пожала плечами Нора, безуспешно, должно быть, пытаясь казаться такой же равнодушной, как Людвиг секунду назад. У нее так не получалось. Не с ним и не тогда, когда она уже начала разговор, в котором чувствовать приходилось столько же, сколько думать.
Если они были неспособны обсуждать такие вещи, не соскользнув с нормального разговора на тонкий лед неуверенности друг в друге и этого отстраненного тона, возможно, они и комфортной привычкой друг для друга не были, и это тоже было не более чем изысканным обманом. Или, напротив, обманом топорным, которому она по какой-то причине была так рада, что собралась поверить в него, не задумываясь.
Нора пригубила вино, отвергая эту мысль. Нет, обманом это не было. И, чтобы не испортить все окончательно, важно верить в то, что было до этого вечера. До той ночи в доме Пожирателей Смерти.

Отредактировано Eleanor Covett (2020-11-18 22:40:26)

+2

21

Женская рука на его плече вполне предсказуемо замерла. На миг все вокруг словно замерло. Мгновение в котором Элеонора возможно решала убрать ли ей руку, а то и быть может уйти на совсем. Он не хотел ее ухода, это ощущение пустоты и холода, которое образовывалось, когда он пытался представить свою жизнь без нее. Нет, не уходи. И мужская ладонь, накрыв женскую, чуть ее сжала. Тут и сейчас ничего более и не требовалось. Просто молча сидеть, глядя в огонь и ни о чем не думать. Не искать ответы. Не задавать вопросы. Просто быть и ощущать рядом с собой кого-то еще. Знать, что этот кто-то никуда не уйдет и не пропадет.
И все же странно. Он никогда не замечал за собой потребности в чьей либо компании. Когда же оно успело помнятся и почему он толком это не заметил? Это изменился он? Его отношение к одиночеству, в потребности его чем-то разбавить? Вот только не чем-то. Совсем не, а вполне определенным кем-то. Пустота образовывалась не на месте кого либо, а на месте конкретного человека, и это место могло принадлежать только ей. Людвиг прижался щекой к ладони женщины, затем чуть повернув голову, коснулся ее кисти губами, поднял голову и улыбнулся ей. Просто так, потому, что ему хотелось улыбаться.
- И весьма приличный список приятного, - осклабился Людвиг запрокидывая голову, чтобы по лучше рассмотреть сидящую рядом женщину. Он не хотел ни ругаться, ни выяснять отношения, он просто хотел быть. С ней. Сегодня. И быть может все последующие дни после. Вроде не такое уж невозможное желание. В конце концов, до сих пор им как-то все это удавалось. Им не требовалось наклеивать на то, что было и то, чего не было, ярлыки и этикетки. Им не требовалось все это как-то классифицировать. Они могли просто быть, так почему бы не продолжать это и дальше?
Но этот миг, конечно, не мог длится. Следующие же слова прошлись по нему словно неверно отбитая нота. Слова отзвучали, а режущий слух аккорд продолжал звучать в ушах. Звук бьющегося стекла или рвущейся ткани. Резкий и непоправимый. Улыбка на лице Людвига потухла, его взгляд снова вернулся к весело прыгающим язычками пламени. Он стиснул челюсти и почему-то так же сжал ее пальцы.
Когда я это предлагал, я верил, что оно может быть правдой. Я, кажется, даже убедил себя, что это и есть правда. Ты, я, мама. Его пальцы разжались, его ладонь осталась на ее, но больше не держала. Лож, все это было обман. Иллюзия в которую он так сильно хотел поверить, ради который был готов забыть и не помнить. Ту, другую ночь. Ту, другую Нору.
- Когда я это предлагал, я не думал, что оно будет требовать обсуждений и размышлений. Мне казалось, оно просто есть. Без условий, - как глупо. Он был не мальчишкой, он знал, что так не бывает, что все, буквально все в этом мире состоит из бесконечно количества условностей, под пунктов и уточнений и дополнений, внесенных внизу очень-очень мелким текстом.
Я забылся. Я поверил в сказку. В небыль.

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+2

22

Прикосновение его губ к запястью было теплым и немного щекотным. Нора невольно улыбнулась и тут же передумала раздражаться. Так не целуют удобную привычку. Даже комфортного, прочно вошедшего в жизнь супруга, так не целуют. Так целуют запястье, когда не хотят, чтобы кто-то ушел. До Людвига у Норы никогда не было такого опыта, но она почему-то все равно знала, что не ошибается, и была уверена в своей правоте уверенностью, которая больше подходила влюбленной девчонке, а не владелице одного из крупнейших издательств магической Британии.
Список приятного между ними и правда был весьма приличным. За те годы, что они были вместе, – как друзья, любовники, случайная и не случайная приятная связь – они собрали целый калейдоскоп разнообразных приятных воспоминаний. Таких, к которым в другой, более нормальной, традиционной, общепринятой жизни они могли бы прибегать во время ссор. Но они не ссорились – им просто было не о чем ссориться. Они могли спорить и не соглашаться друг с другом, но никогда это не касалось фундамента, на котором стояли их отношения. Должно быть, поэтому они так относились к воспоминаниям о том, как им всегда было хорошо вместе, - как к данности, которая должна была длиться и длиться.
Ее предложение стерло с лица Людвига улыбку, и даже с подлокотника, сверху, было видно, как плотно он сжал челюсти, отведя от нее взгляд. Норе снова захотелось встать – дать каждому из них место и время быть по отдельности. Ей вдруг показалось, что это был  тот самый способ, который спасал их всегда – вовремя дать друг другу пространство и необходимое время. С другой стороны, их отношения за один этот вечер развернулись таким образом, что теория пространства и времени стала совершенно не состоятельной и бесполезной.
Нора выбрала другое.
Ее ладонь невесомо скользнула по напряженным плечам Людвига, и, вместо того, чтобы отодвинуться, Нора придвинулась ближе, едва ощутимо, давая Людвигу возможность отстраниться, если он того желал, и снова переплела их пальцы.
Она умела говорить правильные слова. Но только на публику. Потому что говорить на публику ее много лет учила жизнь, а говорить наедине не учил никто. Сейчас правильных слов у нее наверняка не было. Возможно, впрочем, сейчас вообще был не тот случай, когда нужны были слова – слова не всегда могли разрешить непонимание.
- Оно есть без условий, - негромко сказала Нора, придвигаясь еще ближе, слегка склоняясь и неловко целуя его не то в висок, не то уже в лоб, поцелуй все равно вышел коротким и смазанным.
Условия – это слишком деловой подход ко всему, что между ними было.

+2

23

Ничего не бывает без условий. Вообще ничего, а если вам показалось, что оно иначе, оно просто означает, что вас эти условия, если не прямо таки устраивают, то определенно не тяготят, но они сами есть всегда.  Точно так же не существует отношений без разногласий. Каким бы идеальным и заоблачным оно бы не казалось изначально, медовый месяц всегда заканчивается и начинается настоящая жизнь, с разными интересами, темпераментами, взглядами на воспитание детей, трату денег, место проведения каникул, отношений с родителями, спального места для домашнего питомца, ремонта на кухне и цвета и фасона новой мантии. Всегда что-то есть, будь это не так уложенная обувь или второй раз подогретый ужин, запах нового полировочного лака любимой метлы или время на сборы перед выходом из дома, привычка приходит на завтрак не причесанным или повадка оставаться на работе допоздна. И это просто бытовые мелочи, которые копятся, копятся и копятся, а в итоге ломают чье-то терпение, иногда вместе с этим и отношения.
Он знал об этом. Часть доходов их предприятия приходилась на заключение добрачных контрактов, но куда больше на попытку разделить нажитое между теми, кто такой контракт никогда не подписывал. Иногда, и это было едва ли менее болезненно, с них требовалось подготовить документы и доказательства для самого бракоразводного суда. Можно, конечно, было при этом напоминать себе, что главным образом они имело дело ровно с теми отношениями и теми браками, которые распались, но это было бы лишь отговоркой. Буквально все, а особенно ярко те дела, чье решение требовало наибольшей крови, показывало другое, отношения распадались не потому, что появлялись разногласия, а потому, что их слишком долго игнорировали, все отпихивали и отпихивали в сторону, продолжая делать вид, что все прекрасно, пока в один совсем не прекрасный день вся эта груда не погребала их под собой. И в тот момент, как правило, было уже поздно что либо решать, идеальный мир в мановение ока превратился в свалку, а разгрести ее просто не хватало сил.
Наверное, ему тоже следовало сейчас что либо сказать. Про те самые условности. Или о том, что если Нора сама верила в эти слова, она самообманывалась, а если нет, значит пыталась обмануть его. В любом из вариантов, это была лож.
Он мог бы сказать ей это, а так же все то, что он знал о чужих отношениях, но в итоге просто сидел прильнув плечом к ее боку. Когда-то оно, наверное, к нему вернется, напомнит об этой упущенной возможности что либо объяснить, прояснить. Когда-то он быть может пожалеет о том, что предпочел промолчать, но сейчас оно казалось единственным верным, единственным возможным решением.
Он переплел пальцы с женскими и запрокинув голову, бодро, даже шкодливо поинтересовался, - Еще вина, мадам?

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+2


Вы здесь » Marauders: stay alive » Завершенные отыгрыши » [25.12.1974] and peace on earth


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно