Marauders: stay alive

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marauders: stay alive » Флешбеки » [17.01.1977] Беда не приходит одна


[17.01.1977] Беда не приходит одна

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

БЕДА НЕ ПРИХОДИТ ОДНА


закрытый эпизод

https://forumupload.ru/uploads/001a/c7/fc/89/11111.gif https://forumupload.ru/uploads/001a/c7/fc/89/196094.gif

Участники: Бенедикт и Чарльз Поттеры

Дата и время: 17 января 1977

Место: Суррей

Сюжет: С горем каждый справляется по-своему. Некоторые его мастерски приумножают.
Что ещё остаётся отцу и сыну, когда едва ли не единственное связующее звено между ними навсегда уходит в небытие?

[nick]Charlus Potter[/nick][status]the dark knight[/status][icon]https://forumupload.ru/uploads/001a/c7/fc/89/348294.jpg[/icon][info]<div class="lzname"> <a href="ссылка на анкету">Чарльз Поттер </a> </div> <div class="lztit"><center> 52; G | 1944</center></div> <div class="lzinfo">чистокровен <br>частный колдомедик, алхимик-зельевар <br><br><a href="ссылка на вашу почту">совиная почта</a></div> </li>[/info]

+4

2

Делиться хочется радостью.
Смеяться хочется вместе, отмечать приятные события, восхищаться новым, предвкушать замечательное.
Но радости, чувствуется, в мире нет и уже никогда не будет.
А горем делиться не хочется. Ни с кем из них, ни с кем, даже с самыми близкими, даже с теми кому жизнь доверил бы без раздумий.
Всю свою огромную боль Бен с болезненной жадностью вбирает в себя, впитывает, чувствуя, что её слишком много, что она почти убивает его изнутри. Но остановиться не может. Отвернуться от неё не может и смотрит на неё в упор, как мог бы смотреть на гигантскую иссиня-черную шевелящуюся стену вздымающегося над его головой девятого вала, стоя на палубе корабля, который спустя мгновения превратится в щепки, разметанные жестокой бурей.
Если бы эта боль в самом деле могла его уничтожить.
Если бы могла, он бы, наверное, рад был.
Наверное, стало бы легче.
Но нет. В этом главный подвох и самое страшное открытие: боль не убьёт.
Сколько бы ни было её, она тебя не убьёт. И каждый миг, в который тебе отчётливо кажется, что ты больше не вынесешь, - всего лишь ещё один в ряду бесконечных последующих. Вынесешь.
Ты вынесешь это.
И это.
И это тоже.
Пока мама болела, Бен не мог, не способен был поверить в то, что она может умереть.
Это было так отчётливо и очевидно: мама не умрёт, а если это и случится, то... не с ней и не с ним, в каком-то другом мире, возможном, но невсамделишном.
Её смерть была тем, что произойти никак не могло.
Если бы она умерла, мир бы рухнул. Бен сам умер бы, конечно, в тот же миг, ещё ничего не успев понять. Так просто.
Так и случилось, правда же? Мамы больше нет, и мира нет, и Бена нет. Что это продолжается - он понять, осознать не может никак. В чем его пытаются поддержать друзья, что с ним хотят разделить, почему ему выражают соболезнования, кто все эти люди?
Боль вздымается над его головой ледяной волной, и когда она обрушится вниз - раздавит ли она его, раздробит ли ему кости, проломит ли череп, задушит ли, сомнет ли старым пергаментом?
Нет.
Она подхватит его и будет нести вперёд. Она теперь навсегда здесь.
Навсегда здесь.
А мамы теперь здесь навсегда нет.
Скользнув невидящим взглядом по лицам, Бен уходит наверх, поднимается по лестнице, но, сделав по коридору пару неосознанных шагов, останавливается, точно натолкнувшись на стену, и разворачивается на каблуках, едва не задохнувшись в неожиданно пахнувших порывом лицо запахах. Запахах из маминой комнаты.
Кто-то открыл там окно, и они, подхваченные льдистым сухим сквозняком, вырвались в коридор, расплескались по стенам, рассыпались по ковру: лаванда, кофе, книжная пыль, шерстяные нитки, - к ним примешались зелья, чертовы зелья, которые не помогали.
Которые не помогли.
Развернувшись в слепом и полуосознанном намерении сбежать, Бен сталкивается с человеком, пожалуй, единственным, о котором не хочется спросить, кто он и зачем он здесь.
Лишь почему.
Почему ты стоял и смотрел? Почему ты ничего не сделал?
Почему ты позволил ей умереть?
Почему ты никогда нас не любил?
Почему это ты не умер вместо неё?
- Почему?

+5

3

Похороны — самое противоестественное, что может быть в жизни человека. Даже более противоестественное, чем сама смерть, — та хотя бы является неизбежным итогом бытия. Похороны — это территория мёртвых, по которой топчутся живые. Но мёртвым всё равно, и это значит, что оставшиеся в живых просто собираются вместе, чтобы упиваться своим горем, — и это в самом лучшем случае.

Похороны — парад лицемерия. Так называемые «сочувствующие» и дальние родственники не ощущают даже настоящего расстройства из-за смерти усопшего и хорошо, если не поминают его или её ехидными словами, прикрывшись траурными вуалями. Они приходят, натянув на лица постные маски, произносят избитые слова соболезнований, расшаркиваются, как дрессированные обезьянки, и уходят, порадовавшись, что не им выпал жребий лечь в холодную землю. А те, кто скорбят по-настоящему, не делают этого на похоронах — прячут свою скорбь от посторонних, не делятся ей, сохраняют для себя. Похороны никому не нужны, но пройти через них так или иначе должен каждый. Нелепая, отталкивающая традиция.

Чарльз скорбел по Дорее. Они были вместе более тридцати лет, а это долгий срок. Они уважали друг друга, заботились друг о друге, как могли. Она знала его тёмные секреты, о которых не знал никто, — и всё же любила его. Чарльз испытывал признательность, старался быть с женой ласковым и сожалел о том, что не мог с той же силой любить её в ответ. Но даже если он никогда не был по-настоящему влюблён в Дорею, он испытывал по отношению к ней неподдельную привязанность и теперь, когда она ушла, тяжело переживал утрату. К ноющей боли, заполнившей образовавшуюся после смерти супруги пустоту, добавлялось тоскливое, тянущее чувство вины: он, колдомедик, не смог найти способ вылечить собственную жену. Может быть, он в самом деле недостаточно хорошо старался? Чарльз не мог не думать об этом и, хотя он перепробовал всё, сомнения грызли его, набрасываясь голодными крысами. Вина, которую он испытывал перед Дореей, простиралась много дальше, и, хотя он пока не успел осознать этого в полной мере, давила на него сильнее всякого пресса. Это обескураживало, оглушало, погружало в странное состояние оцепенения. Чарльзу это не нравилось — такое никому не могло понравиться.

Когда бесконечные пустые слова отзвучали, и он, сам не заметив, как это случилось, остался один, Чарльз вернулся в дом. Он ни о чём не думал — ноги сами принесли его в комнату Дореи. Чарльз не хотел быть здесь, и в то же время не мог противостоять внутреннему зову. Он обвёл помещение взглядом. Всё здесь было точно таким, как он помнил. Те же портьеры на окнах, те же книги на полках, тот же аромат лаванды и колдомедицинских зелий, которые оказались бессильны излечить его жену. Он старался. Правда, старался. Но что-то пошло не так, организм Дореи специфически реагировал на лекарства. Толку от них не было никакого, они не помогали. Не помогли.

Внезапный приступ удушья накатывает на Чарльза. Он в два шага подходит к окну, распахивает его и полной грудью вдыхает студёный зимний воздух, очищенный январскими морозами. От этого, вроде бы, становится легче. Или не становится: через несколько секунд кровь в висках начинает бешено шуметь, а глаза застилает туман — от контраста температур, разумеется. Находиться в этой комнате невыносимо — здесь слишком многое напоминает о Дорее, слишком сильно пахнет безнадёжностью и смертью. Чарльз резко разворачивается и, оставив окно открытым, стремительно выходит — не куда-то, а просто отсюда. От себя.

Манёвр срабатывает превосходно: в дверях он сталкивается с сыном. Бенедикт спрашивает, почему. Боль и гнев плещутся в его глазах, и это значит, что ему предстоит ещё долгий путь. Почему — что? Чарльз не знает, что ему сказать. У него и для самого себя сейчас нет слов. А тут Бен. Бен, который никогда не верил в его любовь. Но ему всё равно нужно утешение. Хоть что-нибудь.

Чарльз уже поднимает руку, чтобы коснуться плеча сына в жесте примирения и поддержки, но до него вдруг с запозданием доходит смысл отчаянного вопроса Бена. Движение умирает незавершённым, черты лица Чарльза ожесточаются.

— Ты что же, хочешь сказать, что это я виноват в её смерти? — его голос, поначалу приглушённый, постепенно набирает силу. — Что я не любил её и не хотел вылечить? Так ты думаешь?

И ведь да, в самом деле: его родной сын действительно думает, будто он, Чарльз, убил его мать. Как удобно и ловко ты нашёл виноватого, Бен. Мне бы так.

[nick]Charlus Potter[/nick][status]лечим и калечим[/status][icon]https://forumupload.ru/uploads/001a/c7/fc/89/348294.jpg[/icon][info]<div class="lzname"> <a href="ссылка на анкету">Чарльз Поттер </a> </div> <div class="lztit"><center> 52; G | 1944</center></div> <div class="lzinfo">чистокровен <br>частный колдомедик, алхимик-зельевар <br><br><a href="ссылка на вашу почту">совиная почта</a></div> </li>[/info]

+3

4

Отец поднимает руку, и это похоже на жест утешения, но, верно, только похоже. Всегда только похоже, на самом деле — руку заносит он для удара.
Чарльз на самом деле не бил Бена, следует отдать ему должное. Как мистер Трэверс, который оставил Келли на спине здоровенный шрам магическим хлыстом, — точно не бил. Пощечины были, это он любил, что тут скажешь. Страшно унизительная штука. Хочешь, чтоб человек тебя возненавидел, — дай пощёчину. Желательно несколько, чтоб уж с гарантией.
Но сейчас Чарльз поднимает руку и Бен вдруг думает, — не думает даже, скорее осознает, это происходит очень быстро, — что, если это в самом деле попытка его поддержать, он поддастся. Это даже пугает Бена: большой риск ослабеть, расклеиться у отца на глазах. Бен и так сам не свой, а если поддастся отцовской поддержке, вообще потеряет опору и стержень.
Ведь это единственная поддержка, которую с натяжкой он сможет считать настоящей, искренней. Если кто и знал, кем Дорея была при жизни, это был Чарльз. Если кто и знал, что связывало Бена с матерью, — это была не бабушка, и не друзья, разумеется, это тоже был Чарльз.
Но ни черта он не знал.
Чарльз поднимает руку, это похоже на жест утешения, но только похоже. Всегда только похоже.
Потому что потом он открывает рот.
Ты что же, хочешь сказать, что это я виноват в её смерти?
Бен отшатывается. Мгновение, в которое он готов был получить поддержку от отца, длилось всего-ничего, но, похоже, успело что-то в нем поменять, и приходит в себя он не сразу. Почти даже успевает сказать, что ничего такого не имел в виду.
Бен вообще не очень в контроле проявлений эмоций, а сейчас так и подавно, и растерянность, разочарование, обида и вспыхнувший вдруг гнев, едва не произнесенные слова сожаления, оправдания, — все это отчётливо видно на его лице.
Но оправдываться он не намерен. Он произнёс всего одно слово. Это слово, несомненно, произносит каждый, кого лишили самого дорогого. Каждый задаёт этот вопрос. Но не каждый задаёт вопросы, что слетают с губ Чарльза.
Что я не любил её и не хотел вылечить? Так ты думаешь? — голос Чарльза точно поднимается из глубины, подобно ледяной воде, наполняющей каменный колодец.
Ты сам это сказал, — отзывается Бен, и вот в его голосе силы нет, он жалкий, осипший, глухой.
И веки предательски режут ядовитым лезвием совершенно сейчас не нужные слезы.
Повинная совесть выдаёт себя, да, папа? Если я помолчу ещё, постою здесь, в чем ещё ты признаешься, приписывая мне намёки, которых я не подразумевал?
Как это мерзко, мерлин, маме бы не понравилось, — думает Бен сокрушенно, сбиваясь, отводя взгляд, досадуя что чуть ли не каждая вторая попытка говорить с отцом оборачивается вот так, неудержимым желанием бить побольнее. Даже сегодня.
Но ведь не Бен это начал? Он одно слово сказал, всего одно.
Но думал. Думал-то он именно то, что понял Чарльз.
О, это так мило, отец понимает его с полуслова. Какая идиллия, обнимите друг друга.
Тьфу.
Или подразумевал. Но мне нравится, как ты обвиняешь себя сам. Продолжай, пожалуйста.

+4

5

Не дать Бену затрещину стоит Чарльзу колоссальных усилий. Кем нужно быть, чтобы так вести себя буквально на могиле матери? И это — его сын. Посмотрите, полюбуйтесь. А ты ещё хотел его поддержать.

Едкая горечь, которую Чарльз, кажется, чувствует на языке, расползается, заполняя собой всё вокруг. Он не думал об этом нарочно, было не до того, но в душе надеялся, что смерть Дореи может дать импульс к сближению с сыном — горе ведь тоже способно объединять. Какое там. Бенедикт смотрит на него затравленным волчонком: мужества ещё не набрался, зато упрямства через край — готов кусать протянутую ему руку, не разбирая, помощь это или угроза. Строптивый щенок.

— Я только наугад озвучил твои мысли, — холодно исправляет Чарльз первые слетевшие с губ сына слова. — И, очевидно, попал в десятку.

Хотя в первые секунды — это надо признать — у него закралось сомнение в этом. Когда Бенедикт отпрянул назад, глядя на него растерянно и почти со страхом, Чарльз подумал было, что, может быть, что-то понял не так. Но Бен заговорил, и всё очень быстро встало на свои места. Нет, всё абсолютно верно, а этот испуг на дне глаз сына вызван тем, что он слишком точно угадал его мысли, словно прочёл их в сознании Бена — потому-то он и отшатнулся. Возможно, даже заподозрил, что отец влез к нему в голову и покопался там с помощью легиллименции. Бенедикт всегда подозревал его во всём самом худшем. Странно, как до сих пор не додумался назвать его Пожирателем Смерти — это было бы единственное, с чем он бы действительно в полной мере угадал.

Ворочающееся внутри раздражение легко превращается в возмущение — вот она, магия слова, не нужно никакой трансфигурации. Мгновение Чарльз смотрит на сына, не находя слов от накрывающей его лавины гнева. Вернее, слова-то у него есть, их даже слишком много — но не каждому можно позволить прозвучать. Ведь он умнее, он не должен реагировать на это дешёвое фиглярство. Если бы только это был кто-то посторонний. Кто-то чужой, не имеющий значения, не Бенедикт… К громарогам.

Как стартовый выстрел или удар плетью, как падающий засов, как срывающееся лезвие гильотины — что-то обрушивается в нём, и Чарльз уже не может сдерживать себя полностью. Да и не хочет, если по чести.

— Ты, значит, веришь во всё это. Ну давай, ты же аврор. Обвини меня в преступном бездействии, или что ты там ещё вменяешь мне в вину, начни официальное разбирательство. Посадишь меня и будешь жить счастливо. Чего ты боишься? Ты же так уверен в своей правоте.

Чарльз хлещет Бена словами по лицу — не пощёчины, но бьют они не хуже; во всяком случае, должны бить. Бенедикт заслужил это — в тот миг, когда признался, что считает отца ответственным за смерть матери. И то, что он тоже страдает, его не оправдывает. Потому что нет между ними никакого «тоже» — они по отдельности, никак не вместе — а всё из-за этой упрямой озлобленности одного великовозрастного подростка.

— Да, я виню себя в том, что не смог ничего сделать. Ты хоть представляешь, каково это, быть колдомедиком и не суметь спасти собственную жену? Столкнуться с полным бессилием всех известных видов целительства, именно когда дело касается твоего близкого человека? Испытывать одно средство за другим и так и не найти решения? Видит Мерлин, я испробовал всё. Но этого оказалось недостаточно. Моя совесть чиста перед Дореей, однако я всё равно продолжаю спрашивать себя — вдруг я что-то пропустил, вдруг было ещё какое-то средство?

Чарльз резко замолчал и стиснул зубы, стараясь вернуть над собой контроль и как-то унять разогнавшееся сердце. Он говорил уже не с Беном — просто выплёскивал то, что не могло больше удержаться внутри.

— Я и не надеялся, что ты поймёшь. Ты понятия не имеешь, каково это, — тихо, на выдохе, прибавил Чарльз. — Ты всегда был зациклен только на себе.

+3

6

В детстве Бена ничего не было страшнее отцовского гнева. Ничто не пробуждало в нем такого ужаса - не животного, напротив, совершенно человечного, сознательного ужаса. Куда там чудовищам Келли Трэверса.
Отец не бил Бена, не использовал против него магию, он даже голос почти никогда не повышал. Но умел смотреть так, что хотелось провалиться сквозь землю. Когда-то, в детстве, для Бена невозможно было придумать наказания хуже, чем отцовское "не ожидал от тебя, Бенедикт", сквозь которое незримо, но отчётливо различим был бушующий внутри него пожар. Когда-то, когда Бен ещё смертельно боялся разочаровать отца. Когда ещё не понял: что бы он ни сделал, отец не будет доволен.
Сначала ушёл страх. Потом испарилось и смущение. А затем сквозь равнодушие начало проклевываться желание пойти наперекор и сделать ещё хуже. Пусть уж разочаровывается по полной программе, к чему полумеры.
Но сейчас, ощутив вновь, как в далёком детстве, отцовский гнев, запертый безмолвно у него внутри, Бен вдруг чувствует призрак того самого, детского своего страха. В груди его сжимается и трепещет что-то, почти уже забытое и, верно, разбуженное смертью матери. Ведь, потеряв её, он почувствовал себя именно маленьким мальчиком, потерянным и беспомощным, и вот теперь этот жалкий мальчишка, раздавленный горем, боится гнева собственного отца. Боится его разочаровать?
Полно. Отец давно уже разочарован. Он и очарован никогда не был.
Ты, значит, веришь во всё это. Ну давай, ты же аврор. Обвини меня в преступном бездействии, или что ты там ещё вменяешь мне в вину, начни официальное разбирательство.
Его все-таки прорывает. Если с маленьким мальчиком он находил в себе силы сдержаться, то теперь не может, и это помогает Бену стряхнуть с себя это некстати воскрешенное детское, распрямить плечи.
- Посадишь меня и будешь жить счастливо. Чего ты боишься? Ты же так уверен в своей правоте.
- Я этого не говорил, - хотелось бы сказать ровно и холодно, да куда там, голос дребезжит точно раздолбанная повозка с впряженным в неё костлявым фестралом.
Это же похороны. Фестралы очень к месту.
Тирада отца выдаёт его собственное страдание. Все эти обвинения, которые он приписывает сыну, они ведь уже сидят у него в голове, повода им прийти сейчас Бен не давал. Они там сидят, в голове у безупречного Чарльза Поттера, и терзают его, и ему от них не избавиться никак. Бен просто сдернул повязку, кое-как закрывавшую рану, и полилась кровь. Вот она, кровь, горячая, больная, хлещет словами - сбивчивыми, живыми, честными. Сейчас бы Бену оценить это все - человечность отца, искренность, подлинность его боли. Поддержать отца? Но он не искал поддержки. Он вообще не Бену все это говорит, это просто кровь из раны, ей все равно, куда литься, ведь она должна продолжать свой путь по жилам внутри тела, а здесь ей ничего не нужно, не известно, здесь ей места нет.
Впрочем, места в данном случае здесь нет Бену. Теперь уже насовсем.
Я и не надеялся, что ты поймёшь. Ты понятия не имеешь, каково это. Ты всегда был зациклен только на себе.
- А ты? - срывается с его губ прежде, чем он успеет стиснуть челюсти и оборвать этот беспомощный вопрос, вскрывающий его обиду точно консервную банку плохо освоенным заклинанием.
Но Бен не опускает взгляда, колючего и блестящего, смотрит на отца с неуместным вызовом, неуклюже пытаясь спрятать за ним эту свою детскую обиду.
- Ты попытался понять меня, папа? Разве ты не был всегда зациклен на себе? Даже о смерти мамы ты говоришь так, будто она обнаружила твои слабости в колдомедицине. Ты хоть помнишь, кем она была? Не только одной из твоих пациентов. Тебе больно, потому что ты облажался как целитель. А я потерял мать. Ты-то хоть понимаешь каково это?

Отредактировано Benedict Potter (2022-02-20 17:34:14)

+4

7

Концентрированная боль прорывает плотину, обретает форму в словах, хлещет, брызгает во все стороны, словно кислота, вызывая ожоги на всём, к чему ни прикоснётся. Они с Беном стоят, щедро обливая друг друга этой ядовитой субстанцией. Впрочем, это не миссия по взаимному уничтожению: каждому из них и без того приходится несладко — прежде чем выплеснуться наружу, «кислота» разъедает их изнутри, сжигает внутренности, заставляет их выворачиваться наизнанку. Такое трудно вынести — тем более, вытерпеть, не срываясь на всяком, кто подвернётся под руку.

Что легко, так это швырять обвинения другому в лицо, не задумываясь о том, справедливы они или нет, бичевать хлёсткими словами, колоть отравленными иглами горечи, куда придётся, — в больную мозоль, в самолюбие, в сердце. И поймать эту встречную волну тоже очень легко — поддаться ей, позволить нести себя, подняться на её пенный гребень и оттуда, с высоты, взорваться брызгами отравы, точно осколочная бомба широкого радиуса поражения.

Всё бурлит и клокочет у Чарльза внутри. Ему это даже нравится: ярость испепеляет, выжигает дотла всё вместе с болью. Ярость приносит облегчение. К сожалению — временное. Его рука дёргается, повинуясь эмоциональному позыву — дать этому сопляку, его сыну, хорошую затрещину, чтобы научился держать язык за зубами — но так и не поднимается, Чарльз напряжением воли глушит этот порыв, сжимает кулак. Освобождённая энергия требует выхода, но на какое-то время он сможет её придержать.

— Да, — совладать с собственным темпераментом нелегко, особенно когда рядом такой эффективный раздражитель, но, видит Мерлин, он старается. — Мы с тобой очень похожи. Жаль только, не в том, в чём хотелось бы.

Кому? Да им обоим. Почему дети не могут взять у родителей лучшее? Впрочем, уж Бенедикт-то наверняка готов кричать на каждом углу, что не хочет иметь с отцом ничего общего вовсе.

Если его и отпускает, то лишь совсем немного, Чарльз по-прежнему злится. Но кто-то должен быть сильнее, умнее, взрослее. Поведение Бена далеко от приемлемого, но отчасти это упущение его, Чарльза. А кроме того, Беном движет боль — ослепляющая и оглушающая, как тяжёлый удар по голове, лишающая способности мыслить трезво и хладнокровно. Так что с него взять сейчас, когда у него умерла мать?

В одном Бенедикт прав: Чарльз не знает, каково это. Его мать жива и здорова, и он понятия не имеет, допустимо ли тут сравнение со смертью отца. Наверное, нет. И в случае Бена это точно другое. Насколько об этом может судить Чарльз, его отношения с матерью тоже совсем не такие, как у его сына с Дореей… Какими они были. Что может испытывать сейчас Бенедикт, помимо всепоглощающей, разрушающей боли, обиды и злости? Одиночество? Растерянность? Маленький мальчик, оставшийся без мамы и потерявшийся в дебрях жизни. Чего ему сейчас должно особенно не хватать?

Чарльз не в лучшем состоянии для беспристрастного анализа, но он в состоянии понять, что совершенно точно не нужно ни его сыну, ни ему самому — очередная громкая ссора, какой бы обманчиво привлекательной ни казалась эта идея в порыве чувств.

— Справедливо, — усмиряя внутренних демонов, признаёт Чарльз. — Я не знаю, каково приходится тебе, — точно так же, как ты не знаешь, каково сейчас мне. Но я точно знаю, что Дорея не одобрила бы нашей ссоры.

Он не продолжает: призывать Бенедикта к сдержанности Чарльз считает актом таким же бессмысленным и неуместным, как извиняться за давно упущенные возможности. Он никогда не был поклонником бесполезных пафосных заявлений и не собирается становиться им сейчас. Но что должен сказать отец сыну, только что похоронившему любимую мать? Чарльз не знает таких слов, и это отчасти обескураживает, однако не ввергает его в полную растерянность. Что-то происходит, ломается внутри, и какой-то другой, невидимый Чарльз взмахивает рукой, отпуская тормоза. Сколько можно думать о том, как должно и как правильно? Он всё равно облажался с нахождением верных ответов. К дракклам всю эту дребедень. Его сын стоит перед ним, давясь горем и гневом; уже такой взрослый, но всё ещё такой маленький; раздавленный бедой, обозлённый, несчастный… Его сын.

Чарльз колеблется мгновение.

— Хочешь выпить?

+3

8

Мы с тобой очень похожи. Жаль только, не в том, в чём хотелось бы.
Это то, о чем говорила мама. И это то, во что никогда не хотел верить Бен.
Что он никогда не хотел принимать к сведению, отшвыривал, упрямо выметал прочь с картины своего мира.
А отец теперь тоже говорит об этом, и что же, как к этому отнестись? Это проявление силы? Смелости? Ирония в том, что даже в эти слова, которые могли бы стать выражением желания примирения, он умудряется встроить упрёк.
Бен с горькой усмешкой качает головой. Апеллировать к тому, что говорила мама. Апеллировать к тому, чего мама бы не одобрила. Как это гнусно!
Так гнусно, что он и злиться не может: горькое, горячее возбуждение спадает, отливом забирается к горизонту, темнеет там, кипит ядовитой пеной. Бен чувствует своё невообразимое, глухое и тёмное одиночество - какое-то дикое, чуждое ему чувство. Жалея себя, - что ж, стоит признаться, он жалел себя не один раз и не два, и даже умел упиваться этой грязной, постыдной жалостью, - Бен чувствовал боль тягучую, дребезжащую, никогда - вот такую тёмную стынь.
Странно признаваться, но ему нравится это ощущение. Оно огораживает его глубоким рвом, заполненным тьмой. До него сюда никому не добраться, покуда он не перекинет моста. А он не перекинет. Все так далеко отсюда, так далеко, дотянуться не смогут до него, до его сердца. Даже Чарльз Поттер безнадёжно далеко. Даже он не дотянется.
Бен делает глубокий вдох, внутри холодно, немеют и блекнут чувства, смазывается боль. Время - дурная анестезия, неправильная, бесчестная. Одиночество в собственной боли - хорошая, ему по нраву. Он знает, это не навсегда, удержаться на этом острове в темноте, в тишине, ему не удастся. Слишком странное для него место, слишком не похожее на всё, что его составляет.
Но иногда хотелось бы сюда приходить.
- Где уж мне, - произносит Бен тихо, отводя взгляд.
Где уж мне знать, каково тебе. Как бы ни были мы похожи, понять тебя я никогда не мог и давно уже не хочу.
Хорошая пауза, длинная. Бен практически успевает набраться сил чтоб прервать этот бессмысленный контакт и уйти туда, где и в реальности тишина и глушь его окружат. Выключить время, выключить весь этот чёртов мир, побыть там, где ничего и никогда.
Недолго, но как же хочется.
Хочешь выпить?
Бен вскидывает на отца недоумённый взгляд.
Это вот что такое?
Это он свой неудавшийся жест утешения облекает в слова? Слова не более удачны, и так хочется сказать, хочется их смять и швырнуть ему в лицо, быть жестоким, каким всегда так виртуозно умел быть он: на, получи, узнай, что это такое, когда близкий человек на попытку сближения отвечает тебе ударом наотмашь.
Хочется, и ещё несколько минут назад он так бы и поступил, но больше не может. Анестезия одиночества делает своё дело. Безразличие и апатия качаются в бессветьи на ровных волнах тьмы.
Ядовитые ответы падают хлопьями пепла, не звучат, один за другим:
Яду?
Одну из твоих горьких микстур? Спасибо, я сыт по горло.

И туда, вниз, я не пойду, я никого из них не могу видеть, я и тебя не хотел бы, да вот незадача: ты сам влез в мой кокон, разбередил всё, что и так болью пульсировало.
И самый красивый, короткий и правильный:
Нет.
Бен скрещивает на груди руки, врастая устойчиво в паркет.
- Честно говоря, не было такого желания.

Отредактировано Benedict Potter (2022-04-23 23:15:27)

+3

9

Чарльз не торопится со словами, тщательно взвешивает их. Бен тоже не торопится, но, как предполагает его отец, по другим причинам. Бенедикта душат эмоции, он никогда не умел с ними справляться. Сдержать на время — возможно, но преодолеть и пережить — нет. А может быть, Бен этого просто не хотел. Может быть, ему нравилось накапливать их годами, упиваться своими чувствами, даже когда они причиняли ему страдания. Особенно в этом случае. Мелкий мазохист, дующийся на весь свет и нашедший себе удобный объект для выплёскивания детских обид.

Теперь новый натиск эмоционального шквала приходится выдерживать уже Чарльзу. Почему? Почему его сын такой? Ведь он не соврал, они правда похожи — но не во всём, далеко не во всём. Чарльз никогда не искал, кого обвинить в своих ошибках и несчастьях, на кого переложить ответственность за собственные недостатки. Он тоже любит мать, он уважал отца. Может быть, они воспитывали его не идеально — как умели. Но ведь даже воспитание, при всей его важности, — это ещё не всё, что составляет личность человека. Так где же внутренний стержень у Бена? Что в нём есть своего, кроме лохматого комка подросткового бунта и накопленных претензий?

Сын так вовремя отводит взгляд, как будто мог слышать этот внутренний монолог и устыдился. Но дело, конечно же, не в этом — не может же человек стыдиться того, что сам в себе лелеет, и, не исключено даже, чем гордится. Но короткий вопрос, который Чарльз протягивает Бену, как соломинку утопающему, всё-таки имеет эффект. Первый миг после красноречив: сын вскидывает взгляд, в котором на мгновение мелькает нечто похожее на изумлённое недоверие. Всё понятно: сейчас Бенедикт начнёт искать в его словах двойное или тройное дно, и непременно его найдёт, потому что сам придумает. Он в этом умелец.

Чарльз ждёт. Это выбор Бена, пусть проявит самостоятельность — заодно и покажет, чего он на самом деле хочет, из какого теста он слеплен. Проходит несколько долей секунды, и Бенедикт закрывается, вся его поза говорит об этом. Он не доверяет отцу, боится обжечься, не хочет, чтобы снова стало больно. Или просто идёт на поводу привычной манеры поведения, кутаясь в свой кокон твердолобого упрямства и выстраивая баррикады на линии защиты. Но Бен только что похоронил мать, и, вероятно, имеет право вести себя, как мальчишка. Ну, а Чарльз? Что делать ему? Что сейчас было бы правильно?

Первое, что приходит ему в голову, — это решить за сына. Если Бен не в состоянии принять верное решение и не хочет вылезать из своего уютного болота, надо взять его за шкирку и вытащить оттуда, и плевать, что спасибо он за это не скажет. Чарльз ни секунды не сомневается в том, что он вправе так поступить; пожалуй, даже должен.

Однако он медлит. Раньше в подобной ситуации могла вмешаться Дорея. Ей достаточно было подойти, коснуться его локтя и будто бы невзначай отвлечь его посторонним вопросом, или увести Бена, который срочно понадобился ей для крайне важного, только что придуманного дела. Зачастую её минутного вмешательства хватало для того, чтобы Чарльз успел остыть. Но теперь её не было рядом, и никто не мог остановить или сдержать ни одного из них. Значит, они должны научиться делать это сами. Бен, должно быть, ещё не успел этого осознать. Чарльз… пытался.

Ему хватило хладнокровия сообразить, что, если прежние схемы общения с сыном не работают, необходимо испытать новые. Для начала — хотя бы отказаться от старых. К примеру, не давить на него. Так?

— Ладно, — соглашается Чарльз, до которого внезапно доходит кое-что ещё: если просто оставить Бенедикта в покое, тот в свойственной ему манере наверняка решит, что отец был только рад дать ему пинка под зад, что он больше никому не нужен в родном доме, и далее по списку.

— Хотя я бы лучше выпил с тобой, чем с толпой сочувствующих дармоедов внизу, — Чарльз старается, никогда ещё так не старался, как сегодня. — Если хочешь побыть в её комнате, тебя никто не гонит.

Кажется, ты шёл туда, Бен.
Чарльз отступает на шаг в сторону, он теперь должен уйти. Он ещё не решил, куда, хотя выбор, по правде сказать, очевиден: там, внизу, какие-то люди, которых он видеть не хочет, у него нет сейчас сил, чтобы отвечать на слова соболезнования. Остаётся только кабинет и бар с огневиски. В конце концов, когда, если не сейчас.

+3

10

Да что с тобой не так? - Бен разглядывает отца с обидой и недоверием. Разглядывает, точно впервые увидел: в какой-то мере так оно и есть. Впервые он видит со стороны отца попытки наладить то, что давно уже не существует, и ради чего? Если бы ради мамы! Ради мамы следовало это сделать до того, как её не стало. Теперь эти его неуклюжие па только портят все, обоих их смущают: раз уж не учил танец, к чему начинать, когда бал отгремел?
Выпил бы ты со мной лучше, ага. Чай не драконы там, внизу, собрались. Поклоннички твои, ценители талантов и достоинств. Лестрейнджи да Малфои, не к ночи будь помянуты. И даже Трэверсы есть: вполне сносная компания, только для Бена - не сегодня.
Если хочешь побыть в её комнате, тебя никто не гонит.
Ещё бы, теперь и не надо прогонять, ты успел все испортить и здесь.
Бен с отчаянием понимает, что в доме для него нет места. Это чувство необъяснимо, но отчетливо: ему здесь некуда пойти, везде он будет ощущать отчуждение. Мамы здесь больше нет, нет нигде, и в её комнате нет точно так же, как в любой другой. Ее здесь не найти, и это, пожалуй, последний раз, когда он чего-то здесь искал, - Бен мысленно зарекается возвращаться. Ему вовсе не хочется быть этим обиженным ребёнком, но рядом с отцом не выходит иначе. Почему бы не сойтись на том, что он негласно постулировал двадцать с лишним лет назад? Они чужие люди. Теперь, когда мамы больше нет и Бен способен сам обеспечить свою жизнь, окончательно чужие. Их ничто не связывает.
Нет, ему выпить в его компании захотелось.
- Что ж не так с теми, кто остался внизу? - насмешливо выгибает бровь Бен, слова горчат на языке, - Там тебя ценят по достоинству, никто там не считает, что ты угробил свою жену, никто и не заикнется о том, что ты безжалостный бессердечный истукан, ты ж душа их компании, спаситель жизней, рыцарь! Я таких видел: доспех сверкает, до блеска начищен, а внутри пусто, в Хогвартсе этих рыцарей полно. Говорят, они даже убивать умеют. Любить - нет, конечно, да что с того, в такие времена живем: убивать полезнее нынче. Давай выпьем, почему нет, раз я вдруг ни с того ни с сего оказался тебе более интересен, чем толпа лизоблюдов. Расскажешь мне, какой я никчёмный нытик, маменькин сынок и позор чистокровного рода. Если, конечно, ты не передумал после моих слов.
Он говорит и чувствует, как рушатся его бастионы и утекает, шурша отливом окружившее ледяным рвом отчуждение. И странным образом ядовитая, злая речь заставляет ощутить действительное присутствие отца, отца-человека, а не картонной фигуры, не силуэта, намалеванного на декорации зловещей плечистой тенью. Пустой жестянкой рыцарских доспехов, да, но материальной, осязаемой. И в ней что-то все же есть, там не пусто.
Там клубится тьма.
Эту тьму Бен и в себе ощущает, и едва ли это приятно, найти ещё одну черту сходства, роднящую его с этим человеком. Дамблдор говорил, что важно принять себя целиком, и недостатки знать наперечет, и заставить их работать на правое дело, на то, что счёл правым. Но Бену до того претило сходство его с отцом, что он готов был развивать и лелеять те свои недостатки, которые получил не от него в наследство, и давить достоинства, если таковые достались от Чарльза Поттера.
Хотя, разве же досталось ему от отца хоть что-то хорошее?

Отредактировано Benedict Potter (2022-05-31 18:25:19)

+1

11

Удар, удар, ещё удар. Чарльз не отбивает их, он только выставляет блок. Слова Бена бьют метко — возможно, даже более метко, чем он сам подозревает. Пустые рыцарские доспехи… Говорят, у Пожирателей смерти нет души. Может быть, правда? Непонятно тогда, конечно, что во время казни высасывают дементоры, но и под это наверняка можно подвести надёжную научную базу. Душа компании без собственной души, какая ирония. Железный дровосек без сердца, умеющий убивать. Откуда Бенедикту знать о том, что он умеет убивать?.. Или он это про Дорею? Или… про себя? Что там он мог убить в Бене? Любовь? Надежды на светлое будущее?

Слишком много пафоса, и внутри разбуженной пумой ворочается глухое раздражение. Чарльз задёргивает полог, не позволяет ему проснуться до конца. Юношеский максимализм у кого-то не прошёл — беда, конечно, но с таким диагнозом можно жить. Пока не напорешься на кого-нибудь, кто удавит тебя в тёмном переулке за твой длинный язык. Каждое слово — попытка задеть, подковырнуть, ударить побольнее. Ничего нового, по сути. Но вот суть… Чарльз прикрывает глаза на мгновение, договаривается сам с собой, усыпляет своего внутреннего зверя. Сколько раз он давал ему волю — но с Бенедиктом это не срабатывает. Маленький львёнок только рычит в ответ, ощерившись рядком своих подростковых клыков. Прищемить может больно, но пробить плоть, дотянувшись до жизненно важных органов, — не смешите. Да ведь он и не хочет, наверное. В этом вся соль. А если так, всё могло быть и хуже.

Чарльз берёт сына за плечо, крепко сжимает его на миг, и тут не поймёшь — то ли требует от него заткнуться, то ли разделяет его боль, то ли борется с желанием не прибить на месте, по-отцовски, любя. Отпускает.

— Идём.

Чарльз, не оборачиваясь, доходит до своего кабинета, оставляет дверь открытой — Бен сам сообразит, что с ней сделать. Пара кресел тут есть — куда бросить свои бренные кости, сын тоже разберётся. Чарльз проходит сразу к мини-бару, открывает, достаёт хрустальный графин и два квадратных, расширяющихся трапециями бокала, наполняет оба чуть меньше, чем на половину. Немного колдовства, и вода в специальной форме обращается в лёд, кубики звенят по стеклу. Один бокал Чарльз передаёт Бену, из руки в руку.

— С теми, кто остался внизу, всё нормально, — со значительным запозданием отвечает Чарльз. — Но они никого не потеряли, и сочувствие в их взглядах невыносимо. Когда сталкиваешься с горем, все становятся чужими. А у нас с тобой одна беда на двоих.

Его губы трогает кривая усмешка: вряд ли Бену понравится, что он нашёл ещё что-то общее, что связывает только их. Но ведь это правда, никуда от этого не денешься.

— За твою мать и мою жену. За Дорею, — он чуть приподнимает свой стакан и делает глоток — большой, обжигающий. Чарльзу хотелось бы сказать больше, но другие, личные слова у него не идут. Чему удивляться, что родной сын считает его бесчувственным истуканом, если он никогда не показывал явно своих чувств и не может сделать этого даже теперь? Может быть, они и правда просто недостаточно сильные, будто замороженные. Но себя не переделать, поздно уже. И зачем? Кто оценит? Бен? Смешно. А Дореи больше нет, и ей наверняка всё равно, какие слова теперь звучат о ней. Нужны ли они вообще, эти слова. И если нужны, то кому?

+2

12

Пальцы отца сжимаются на его плече - сильные, стальные пальцы алхимика, отмеряющего точнейшие микродозы порошков и эликсиров, пальцы врача, скрупулёзно восстанвливающего повреждённые детали живого человеческого организма. Так он был безупречен и точен во всём что требовало безупречности и точности, но безнадёжно беспомощен там, где в них нужды не было, где необходимо было нечто иное. Здесь они тоже были с отцом похожи - и здесь же совершенно различны. С точностью Бен не ладил нигде, зато лихо управлялся со всем, что требовало решительности и отваги.
Пальцы отца смыкаются на плече, Бен морщится безотчётно, - и они разжимаются почти мгновенно, но вряд ли Чарльз заметил выражение его лица - он смотрит в другую сторону. Смотрит куда-то вникуда, куда-то, должно быть, внутрь себя, где частенько находил что-то поинтереснее сына или жены. Кто знает, может быть, и она теперь - там? Бесплотная, зато полностью ему подконтрольная часть его мыслей, его внутреннего мира, куда он никого не впускает и никогда не впустит?
Не очень-то и хотелось, честно говоря.
Бен тоже давно уже не хотел впускать отца в свой мир, но этот мир никогда не был закрыт от других, не был заперт, он был не внутри - снаружи. Всё, что составляло его, можно было увидеть, ощутить, пощупать даже. Так или иначе, всё было написано на его лице, - Бен снова морщится, опускает глаза, руки засовывает в карманы брюк, заведя полы пиджака назад. Он идёт через коридор, кажущийся бесконечным - он всегда таким был, этот коридор. Эти несколько шагов между комнатой мамы и кабинетом отца - шаткий мост через бездонную пропасть, который Бен редко решался преодолеть. Там, на дне, щерились острые колья отцовских слов, полыхала текущая лава его тёмного взгляда. Теперь он не ощущает ничего из этого - ни досады, ни боли, ни страха, ни обиды. Ему теперь всё равно. Бен идёт по коридору на втором этаже, но чувствует - как уходит, уходит всё дальше от этого дома. Своим собственным путём. По своей дороге.
И чем он дальше, тем легче принимать и осознавать то, что уже есть и не изменишь, как ни бейся, хоть ты тресни. Мамы больше нет, другого отца - тоже не будет.
В кабинете отца прохладно и сумрачно. Тёмное полированное дерево, глубокий благородный тон обивки кресел, поблескивание бутылок и бокалов в минибаре - всё это такое сдержанное, такое дорогое, аж звенит, как будто везде галлеоны зашиты... или шипит подобно змеям и кислоте в пробирках. Всё это так не похоже на то, что окружает Бена в его быту.
Когда Бен принимает бокал из руки отца, их пальцы соприкасаются - но это всё равно что коснуться подлокотника кресла.
В кресло Бен не садится, остаётся на ногах.
- Когда сталкиваешься с горем, все становятся чужими. А у нас с тобой одна беда на двоих.
Только это нас всё равно не сблизит, - думает Бен, медленно кивая словам Чарльза.
Да, так и есть, все стали чужими, он остался один. Общее их горе с Чарльзом лишь фактически, но на самом деле это два совершенно разных горя.
Бен, разумеется, выкарабкается из этой ямы, иначе он не сумеет. Он вообще не очень-то умеет обращаться с горем. Всё, что задевает его, царапает, колет, душит и давит, он не умеет во всём этом долго оставаться - не может, как некоторые, лечь на поверхность чёрного омута, плыть вникуда.
Бен вместе с отцом делает глоток огневиски.
Вкус на алкоголь у них совпадает. Пить дешёвый Бен не смог, тут никак. Что угодно, но не дешёвая выпивка...
Выпив, он опускается в кресло и осознаёт, что сделал это, когда уже сидит. Хочется съёжиться, спрятаться - кресло такое большое и пахнет старой кожей. Холодный, мёртвый уют.
Он вспоминает вдруг, что уже сидел в этом кресле, когда-то очень давно, забравшись с ногами на сиденье, вспоминает, как пытался укрыться в нём и представить, что это отец его обнимает. Как же это давно было, мерлиновы усы, как давно и как стыдно. Сколько лет ему было? Пять? Шесть?
И он не может вспомнить, чем всё закончилось... Наверное, отец его выгнал.
Откинувшись на спинку кресла, Бен закидывает ногу на ногу, смотрит на потолок, обрамлённый строгим лепным карнизом.
- У нас с тобой разные беды, папа, - глухо произносит он, смаргивая не ранящие слёзы, - И разные дороги. Но теперь, наверное, уже никому не причинит боль то, что они друг от друга так отличны и так далеки.

Отредактировано Benedict Potter (2022-08-18 10:50:56)

+2

13

То ли работает алкоголь, то ли горя накопилось слишком много, и всплеск бурлящих эмоций вызвал временное опустошение и усталость — Бен успокаивается. Не швыряет в лицо отцу обвинения, не стремится прожечь в нём дыру возмущённым пламенным взором, не брызжет желчью во все стороны. Напротив, он становится тих и сдержан, как будто поникает плечами, и даже движения делаются какими-то заторможенными и скованными, словно он находится под воздействием колдовского оцепенения.

Бенедикт остаётся стоять — сначала этот жест выглядит сознательным, подчёркивающим, что он чувствует себя гостем, который не собирается задерживаться надолго. Но потом сын забывается, незаметно для себя опускается в обитое кожей кресло с бокалом в руке. Безусловно, это не лучший момент в их семейной жизни, и всё же Чарльз успевает найти в нём нечто, трудно поддающееся описанию. Передышку. Несколько долгих и одновременно коротких секунд они просто вместе пьют огневиски, и всё, что составляет это мгновение, — полумрак кабинета, прохладная обивка кресел, витающий в воздухе рассеянный тон табака, твёрдость хрусталя в руке, тепло в пищеводе, даже бледное, напряжённое лицо сына — все частицы складываются в идеально гармоничную мозаику, и ничто в этой мизансцене не кажется неуместным или неправильным. Это не может длиться долго, уж Чарльз-то знает, — и он тем более ценит эти секунды, запечатывает их в памяти. Потому что когда Бен снова заговорит — когда они оба заговорят — всё снова будет, как всегда.

Так думает Чарльз, перекатывая виски по стенкам бокала, с которых оно стекает густыми тяжёлыми потёками. Однако тон Бенедикта и его слова заставляют хозяина поместья задуматься над тем, что, возможно, никакого «всегда» у них больше и нет. Хорошо это или плохо? Как знать. С ответом Чарльз не спешит — обдумывает то, что услышал, пытается понять, что чувствует Бен и что он хотел этим сказать. Что между ними теперь всё кончено? Такое можно заявить любовнице, но никак не тому, с кем тебя связывает прямое кровное родство. Впрочем, кто мешает Бену заблуждаться. По части отношений они всю жизнь словно блуждают в трёх соснах, не находя друг друга в густом киселе тумана.

— Дороги у нас действительно разные, — признаёт Чарльз. «Ты даже не представляешь, насколько», — добавляет он мысленно. Сын Пожирателя Смерти стал аврором — могли ли они оказаться на более отдалённых друг от друга полюсах? Но вот беда: Бенедикт не перестал быть его сыном, а он не перестал быть ему отцом. Как вам такая ирония судьбы, господа Поттеры? — Наверное, это к лучшему. Может быть, ты прав, и беды у нас тоже разные. Как бы там ни было, я тебе… соболезную.

Чарльз берёт сигару, очиняет, закуривает.

— Я никогда не знал, что тебе сказать — что тебе нужно было от меня услышать. Я и сейчас этого не знаю. Похоже, из меня вышел чертовски плохой отец. Но я всегда желал тебе лучшего, Бен, и сейчас ничего не изменилось. Ты, конечно, скажешь, что тебе от меня ничего не нужно, но если вдруг тебе что-то понадобится… если я смогу что-то сделать для тебя, пожалуйста, дай мне знать.

Возможную реакцию Чарльз предвидит, и всё же — хотя бы раз он должен был это сказать. Более подходящего момента у них, скорее всего, не будет. В природе вообще нет такой вещи, как «подходящий момент», — на то, чтобы усвоить этот урок, ему пришлось потратить очень много лет. Слишком много.

+1


Вы здесь » Marauders: stay alive » Флешбеки » [17.01.1977] Беда не приходит одна


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно