Marauders: stay alive

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marauders: stay alive » Флешбеки » [JUN`78] после похорон


[JUN`78] после похорон

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

ПОСЛЕ ПОХОРОН


закрытый и зашторенный

https://forumupload.ru/uploads/001a/c7/fc/88/559082.jpg

Участники:М. Бэгнолд и Л. Уилкинс

Дата и время:конец июня, 1978, поздний вечер

Место:Дом Милисент Бэгнолд

Сюжет:
- У тебя же траур.
- Ничего, мы будем медленно и печально.

Отредактировано Ludwig Wilkins (2021-11-06 01:15:12)

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+5

2

Осознание, что Йена больше нет, совсем нет, нигде, пришло далеко не сразу. Поначалу еще была надежда, что он просто… ну просто где-то шляется, мало ли. Хотя, конечно, все знали его как очень обязательного волшебника. Он не уходил в запои, не просыпал работу, не пропадал у любовниц; чтоб он вдруг отправился где-то шляться именно сейчас - вероятность стремилась к нулю. Но все-таки, все бывает в первый раз. Йен Кирк - молодой здоровый мужчина, обе ноги у него целы, технически ничто не мешало ему ими воспользоваться.
А вот умереть вот так… так внезапно, так странно, так беспомощно - это он точно не мог, нет, не в его характере!
Затеплив эту хлипкую, как на деньрожденном тортике, свечу надежды, Милисент поддерживала её огонек все эти дни. Было много работы.
В эти дни Милисент и правда работала на разрыв. Волноваться об одном, даже очень значимом, волшебнике, когда умерло столько людей - Милисент не могла себе такого позволить. Горе было повсюду, задело многих, даже Эмму.  Милисент плохо себе представляла, как ей помочь - дать отдохнуть и отдышаться или напротив, завалить работой. Она просто спросила прямо - и сделала, так, как пожелала её помощница.
Фонд с самого начала стал сотрудничать со следствием. Да, у неё есть списки тех, кого Бонифациус регулярно поддерживал. Милисент передала копии в аврорат по предъявлении ордера. Не потому, чтоб её надо было заставлять, просто - порядок есть порядок, а момент деликатный. Да, утечка информации из Фонда не исключена. Не потому что она не доверяет сотрудникам, просто все мы люди, ошибки и даже диверсии возможны, пожалуйста, проверьте все как следует. Вот список сотрудников, вот график их работы, вот журнал посещений.
А еще надо было по этим же самым спискам пройтись и лично убедиться: живы ли? нуждаются ли в помощи? в какой именно? Обычная, если подумать, работа, просто из-за случившегося её больше, в разы больше.
То, что Йен не появлялся все эти дни. То, что он уже значился в списках жертв. То, что она лично опознала его по косвенным признакам - его защитный медальон, его кольцо-портключ домой и обнаруженный в том, что когда-то было карманом, складной перочинный нож, её подарок. Все в копоти и саже, но узнаваемое. Но это просто его вещи, не он.
И только на похоронах она осознала - его в самом деле больше нет. Он оставил её. Больше не вернется. Они больше  не встретятся в кафе, не поговорят, не разметят, как по линеечке, план действий на ближайшие год, два… Больше никто не скажет ей, что она хорошая девочка и все делает правильно. Он ушел. Насовсем. Как он мог? И… что ей теперь делать?
Прямо там, во время церемонии, нахлынуло чувство одиночества. И было совсем не важно, что прямо сейчас вокруг неё есть люди. Что вообще-то они будут вокруг неё всегда. Она просто ежедневно окружена людьми! Но чувство было - будто она одна на луне и ничего не имеет значения.
От кладбища до дома шла пешком.  Кажется, даже что-то говорила Людвигу, который - внезапно! - был рядом. Осколок разбитого мира. Эхо вдруг отдалившегося от неё человечества. В какой-то момент, она даже взяла его под руку - и идти стало легче. Хотя и узкие туфли были те же, что в начале пути, и платье - не шагнешь широко. Полегче. И где-то уже на полпути к дому гнетущее чувство затерянности во вселенной стало отпускать. И стали побаливать натертые туфлями пальцы. Все нормально, у неё есть план на жизнь и на вечер.
Так что когда Милисент открыла дверь в свой скромный двухэтажный домик, она не спросила, зайдет ли её спутник. Это было неуместно. Она сказала ему, чтоб заходил, сейчас они будут пить чай. И надо было, наверное, поесть. День был тяжелый, путь неблизкий. Но сначала - прямо в коридоре - снять эти дурацкие туфли!

Подпись автора

Фонд "Бонифациус"
Почта благотворительного фонда "Бонифациус"

+4

3

На похороны они пришли с Феликсом. Дети, мальчишки Гейнсов и Шарли, остались дома с Грейс. Никто из взрослых не видел смысла таскать детей на церемонию, смерти и ужасов за этот год они все и так насмотрелись, и тем более никто, а в первую очередь сам Людвиг, не желал ворошить чуть-чуть улегшееся чувство потери у Шарлотт. Сейчас, стоя в толпе таких же как они, не совсем причастных, но все же считающих своем долго придти и выказать, если не последнюю честь погибшим, то хотя бы поддержку их родным, совершенно не слыша, что именно красивое и одновременно пустое говорил очередной из ораторов, он словно проживал  январские похороны по новой, просто сейчас оно казалось еще более иррациональным и чужим. Еще более злобным, ощерившимся мундирами хитов и авроров, тогда больше несущих церемониальную службу, сейчас вглядывающихся в окружающее пространство с откровенным подозрением. Никто уже не верил в возможность мирной жизни, все ждали очередного нападения, очередной беды. Все, кроме тех, к кому она пришла ночью на пятнадцатое число. Их мир уже рухнул окончательно, в нем ожидания и отрицание сменилось попыткой осмыслить, по возможности примириться и как-то жить дальше. Если получиться, если горе не задушит, не утащит за собой к тему, кого уже не вернуть.
В конце концов вся затянувшаяся, тягомотная церемония подошла к концу, люди начали двигаться, обмениваться мнениями о речи того или  иного говорящего, о богатстве или бедности наряда тех или иных из известных им лиц, кто-то еще протискивался вперед, чтобы положить на могилы венок или цветы, а кто-то желал подойти к родственникам.
Они остались стоять, обдумывать каждый свои мысли, покуда редела толпа. Их собственный венок уже лежал погребенный под десятками схожих, а прибавлять слова к океану уже высказанных ни один, ни второй не видели смысла. Они собирались возвращаться домой, поужинать все вместе, а потом возможно даже податься на детские уговоры и поиграть в нечто совершенно не серьезное. Они собирались жить дальше, но уйти так и не получилось.
Редеющая толпа перед ними раскрылась и словно в черной рамке выделила одну единственную фигуру. Милисент Бэгнолд. Один, единственный миг и толпа снова замкнулась, но женская фигура осталась запечатленной, буквально выжженной где-то на сетчатки Людвига. Мужчина резко поменял курс собственного движения, чем не мало озадачил Феликса.
- Один момент, - пообещал он партнеру, но момент растянулся. Милисент, если вообще заметила, что он подошел, то едва ли узнала. Автоматически поблагодарила, пусть даже говорил он совсем не об этом, и снова уставилась в пустоту. Настаивать Людвиг не стал, почти засобирался уходить, но вновь оглянувшись так и остался стоять.
Феликс что-то спросил ему на ухо, а поглощенный собственными мыслями, Людвиг лишь спустя миг осознал, что тот спрашивает, кого из близких потеряла Бэгнолд. Она потеряла Йена, но имя само собой ничего Феликсу не говорило, Йен не фигурировал в отчетах фонда, которые Гейнс иногда просматривал. Йен существовал в иной плоскости, но только сейчас с вопросом Феликса к Людвигу пришла мысль, что пролегать эта плоскость могла куда глубже, чем ему казалось при их редких встречах в фонде.
Мужской взгляд снова скользнул к Милисент,  рассеянно пожимающей очередную руку. Конечно, она не спешила бы объявлять на каждом углу, что наконец таки нашла того, единственного. В ее духе было держать такое сокровище в тайне буквально от всех, возможно даже от самой себя, и теперь, когда его вдруг не стало, удар оказался почти не посильным. Оно объясняло бы многое, оно объясняло бы практически все и одну ее в такой момент едва ли было разумно оставлять. Вот только ни дочери, ни сына рядом нигде не виделось. Мы пожинаем, что посеяли, хотя едва ли Милисент думала теми же категориями. Она неслась по жизни вперед, вперед, а жизнь она вот так взяла и остановилась перед самим твоим носом, выбив разом весь дух и силы. Люди в такие моменты становились непредсказуемы, люди совершали то, о чем жалели. Он знал о чем говорил, грехов по его душу собралось предостаточно.
- Извинись за меня перед девочками, - сообщил он Феликсу, а когда партнер начал, что-то говорить, прервал его нетерпеливым жестом руки. Он чувствовал себя виноватым перед Шарли, но за Шарли сегодня присмотрит Грейс, с мальчиками ей будет куда веселее, чем с ним. Они так и не нашли о чем толком говорить и что делать, когда оставались вдвоем. Еще один вечер без нее не сделает ничего не поправимого.
Феликс послушно отступил.
- Я постараюсь быть не очень долго, - смягчив тон, прибавил Людвиг. Мог ли он быть не долго, он правда не знал. Милисент как минимум следовало проводить до дома, а там посмотрим.
Феликс исчез, буквально растворился, а на его месте, чуть позади Людвига возник Галлахер.
- Пошли домой, - сказал он Бэгнолд, когда от женщины ступил прочь очередной, сильно припозднившийся сочувствующий. У него создалось впечатление, что Милисент его толком даже не услышала, но все таки послушалась. Благо дом Бэгнолд был не очень далеко и они вполне могли пройтись, аппарировать с ней в таком состоянии грозило последующим визитом в Мунго. По этому они шли. Шли. Шли. Шли. Раз от раза он принимал попытки разговорить свою спутницу, иногда она его игнорировала, иногда отвечала, порой даже попадая в тему. В какой-то миг ее рука потянулась к нему и он крепко за нее ухватился. Ты не одна, ты точно не одна, Милс.
У крыльца дома Людвиг отослал телохранителя прочь, пообещал тому, что воспользуется каминной сетью. Неугомонное, исполненное подозрительности создание выждало пока они зайдут в дом и только тогда аппарировало.
Милисент избавилась от туфлей, Людвиг расстегнул сюртук.
- Ты когда в последний раз ела? - спросил он у женщины, когда она заговорила о чае.
Чай тоже никуда не денется, но вот жизнь требует и нечто более существенное.
- И в какой стороне у тебя кухня? Я помогу, - или сам приготовлю, мысленно добавил он, надо было лишь выяснить, что в этом доме вообще имелось в наличие.

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+4

4

Ровная деревянная поверхность пола - каждая косточка ступней с хрустом встала на место. Милисент даже вздохнула с облегчением. Как бы ни страдало сердце, исправить случившееся она не может. Но может успокоить воспаленные ступни. Может снять шляпку и вынуть булавки из прически. Волосы мягко опали на спину, как занавес на сцену. Шляпка и булавки устало легли на столик в прихожей. Милисент же посмотрела на гостя пристально и осмысленно, будто только что заметила его. 
Хотя, конечно, это было не так. Она точно помнила, что они шли вместе с кладбища и даже о чем-то говорили. Но - о чем? Что-то она совсем расклеилась…
Нет, Милисент не постеснялась бы признаться Людвигу прямо и прямо же спросить, о чем они говорили по дороге, но это было на очереди дел третьим или даже четвертым. Первым - кухня, чай, поесть…
Она махнула рукой - там, дальше по коридору и налево. И сама же пошла туда, зачем-то касаясь рукой стен. И только когда стена закончилась дверным проемом, поняла: так было устойчивее. Потому что мир был весь расшатан, и собирать его обратно еще только предстояло. Завтра. На свежую голову.
Привычным касанием руки она зажгла свет в кухне. Он не резанул по глазам лишь потому, что артефакт в люстре здорово истощился и светил вполсилы, а заменить его Милисент было все недосуг, откладывала. Да и зачем? Все видно: плиту и раковину, холодильный шкаф в углу и круглый обеденный стол посередине. Когда-то  на подоконниках росли цветы, но дети, уходя, разобрали их - и хорошо. У неё бы они все погибли. Когда ей за ними смотреть? На стенах все еще висели рисунки Роджера и Кэтрин, нарисованные лет пятнадцать назад и оформленные в рамочки.
Ей было вовсе не стыдно перед Людвигом за свой не очень уютный дом. Тут было в общем-то чисто. Просто некогда было разводить беспорядок. Ну разве что несколько чашек в раковине. Она вот уже несколько дней дома питалась только бутербродами. А обедала в Пастушьей Сумке. Но когда же в последний раз?
Не могла вспомнить. Этот день растянулся на какую-то уродливую вечность, навроде той, куда ушел Йен. Вот только для живых такое совсем не подходило…
-Кажется, позавтракала дома… - призналась честно. Но что было потом? Потом она, кажется, ушла в себя, спрятавшись там,  как улитка в домике, потому что внешний мир был невыносимо-груб, ярок и громок. И, наверное, потому она помнит лишь то, что было как-то связано с Йеном - и больше ничего. Потому что впускала в эту раковину только это. Впустить туда всех, кто погиб - сердце разорвалось бы. Если бы не Людвиг, она бы и теперь не стала бы заморачиваться ни ужином, ни даже с чаем, просто прошла бы в гостиную, легла бы на диван не раздеваясь и, возможно, уснула бы.
Он он был тут, рядом, и - он тоже кого-то оплакивал? Она не помнит! Она так невнимательна!
Чай. Ужин. Разговоры.
Открыв холодильный шкаф, Милисент осмотрела его и стала передавать то, что годилось для ужина: запеченое мясо, сыр, что-то, что можно разогреть в горшочке… если, конечно, не испортилось. Открыла отсек, где холод был побережнее, для вина и фруктов. Фруктов в её доме давно не водилось, а вот какой-то алкоголь был.
-Вскипяти чайник, если можешь. Чай… - Она попыталась вспомнить, где же у неё чай. Сама она подошла бы к шкафчику, открыла его и не глядя нащупала бы рукой круглую жестяную банку с чаем. Но как это объяснить, когда слова только-только возвращались к ней, и это были слова совсем о другом.
-Кого ты проводил сегодня?

Подпись автора

Фонд "Бонифациус"
Почта благотворительного фонда "Бонифациус"

+3

5

Женщина избавилась от шляпки и распустила волосы, тем самым словно избавляясь от еще одного слоя невидимой брони, которая ее защищала от мира, усталости и потери. Распущенные волосы смягчали контур и делали Милисент еще более потерянной, расфокусировка, которую на похоронах кое как держал вместе привычно строгий облик, теперь бросалась в глаза особенно остро. И дом ничуть не помогал, в доме Милисент Бэгнолд не было жизни, он словно умер еще задолго до смерти Йена Кирка, а быть может даже Генри Бэгнолда, хотя вроде до смерти мужа Милисент жила где-то в другом месте, а сюда переехала как раз после. С детьми, вот только детей в этом доме Людвиг тоже затруднялся представить. Не удивительно, что Кэтрин и Роджер поспешили от сюда сбежать и более не возвращаться.
- Тебе никто не говорил, что этот дом не пригоден для жизни? - заглядывая вслед за хозяйкой на кухню, озвучил собственные мысли Людвиг. Кирка на этой кухне представить он не мог, он с трудом представлял и саму Милисент, но она как-то тут жила. Существовала? Ночевала? Иногда бывала? Что было ясно и так, что еще меньше этот дом годился для того, чтобы в нем скорбеть и потом найти силы продолжить жить.
Кажется, позавтракала.., кажется, дома.., скорее всего и, кажется, сегодня. А есть-то тут вообще было что? Милисент потянулась к двери холодильного шкафа и Людвиг воспользовался возможностью тоже сунуть туда голову.
Запеченное мясо, сыр, что-то, что возможно было едой какое-то время назад.
- Мане, - призвал Людвиг. Собственного домовика у Милисент само собой не было, да и толку от него сейчас было бы мало, не в этом запустении.
Эльф материализовался с тихим хлопком и начал растерянно оглядываться по сторонам. Мужчина щелкнул пальцами, привлекая внимания.
- Хозяин звал, - молниеносно обернувшись почти-что на все триста шестьдесят градусом, радостно пискнул домовик.
- Мне нужна еда, запоминай, - Людвиг начал перечислять, что именно требовалось, а закончив, добавил, - возьмешь в нашей кладовой и возвращайся.
Мане важно кивнул и снова исчез.
- Сегодня — нормальная еда, - сообщил он Милисент. В принципе он мог и пополнить ее запасы, но учитывая общее запустение это казалось пустым переводом еды. Никто тут готовить не будет, хорошо еще возьмут с полки уже готовое и сжуют по дороге от одной точки в другую.
Что дальше? Вода, чайник.., эта часть была простой, вот только в плиту требовались дрова. Людвиг обнаружил, что хозяйничать на кухне в пусть расстегнутом, но плотном траурном сюртуке не очень-то удобно. Стянутый с плеч и аккуратно сложенный вдвое, тот оказался на спинке ближайшего стула. Для верности закатав еще и рукава белой рубашки, мужчина начал заправлять плиту деревянными щепками, а потом растопкой чуть крупнее. Оставшись довольный результатом, мужчина достал волшебную палочку.
- Insendio.
Убедившись, что огонь хорошо разгорелся, Людвиг закрыл дверцу и выпрямился.
Милисент как будто за все это время даже не сдвинулась с места.
- Чай и кружки? - осторожно напомнил ей мужчина, но так и не дожидась ответа, начал сам раскрывать и закрывать дверцы шкафчиков. Едва ли в царящей тут аскезе можно было потерять и тем более спрятать так, что не найдешь, хоть что-то.
Чай нашелся первым. Людвиг достал банку с полки, раскрыл, понюхал, счел содержимое употребляемым и выложил на стол.
Вопрос застал его врасплох. Так и не дойдя до кружек, Людвиг обернулся к женщине.
- Сегодня — никого, - качнул он головой. В этот раз оно прошло мимо, лишь напомнило своей, обусловленной лишь случаем безжалостностью, что заслуги его в этом нет.  Вместо Кирка, мог быть кто угодно. Галлахер, Феликс, Морти. Вместо сгоревших детей, кто-то из мальчиков Гейнсов. Ему хотелось верить, что не могли. Ему хотелось сказать себе, что он сделал все и еще чуть больше, чтобы такой исход был невозможным, но сам в это не верил. Не после Ника с Бекой, не после оперы, не после очередного убийства или исчезновения, каждое из которых отзывалось внутри все меньше и меньше. Потери близких и далеких становились нормой.
И одновременно с этим он соврал. Одно имя среди жертв было ему знакомо. Мастер-артефактолог изредка работавший и на Оберона. За его гробом не было никого из родных, лишь пара соседей, не опасающихся интереса со стороны закона. Вот только рука закона нынче демонстрировала лишь слабость, оставляя за собой вакуум силы и порядка, и там где отступал закон, его место занимали те, кто номинально находились по ту сторону. Вместо законов мирного времени, в силу вступали законы времен неспокойных, а меж правосудия перехватывали руки, способные его держать и рубить им головы.
- Лишь веру в то, что наше Министерство в нынешнем составе способно контролировать происходящее в стране, - добавил мужчина куда более смуро.

мэджик, ну, если прям вдруг)

*Insendio — P (лат. incendo – «воспламенять, поджигать»)
Поджигает объект, на который направлена палочка, вызывает ровное довольно сильное пламя. Вполне возможно, что при употреблении этого заклинания на предметы или поверхности, не поддающиеся горению, пламя через некоторое время погаснет, оставив только те повреждения, которые нанесло бы кратковременное воздействие соответствующей температуры. 

Отредактировано Ludwig Wilkins (2021-12-21 00:23:17)

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+3

6

-Это хороший дом, - тихо, тускло и совсем без желания спорить возразила Милисент. - Он крепкий, теплый, тут не бывает сквозняков. И тут есть все необходимое.
Ей самой обычно надо было очень мало. Место для сна. Столик с косметикой. Шкаф с одеждой. Ванная… Но сейчас и это все ощущалось, как совсем не нужное. Расколотый мир сейчас состоял из кухни - и всего остального вдалеке. И тут на кухне ей нужен был только чай. Да может быть, и кухня-то существовала только потому, что на ней был живой и деятельный Людвиг Уилкинс.
С тихой улыбкой наблюдала она, как ловко он управляется со всем, как отдает распоряжения домовику… Домовику? Ах, своему. А то ей было показалось. И сегодня она даже не удивилась бы, если б на её кухне вдруг объявился Кики. Она столько сегодня думала о том, куда ушел Йен, куда ушел Бэгнольд, её родители, куда ушли те, кто оставил вдов и сирот, о которых она теперь заботится, что за этот вечер у неё в голове сложился какой-то устойчивый образ лучшего мира. Конечно, лучшего, они это заслужили.
Никогда Милисент не была религиозной, хотя мама, кажется, была, и даже хранила дома старую прапрабабкину библию. В юности, перебирая вещи после смерти родителей, Милисент поинтересовалась старой книгой, но сюжет оказался затянут, язык архаичен, главный герой крайне несимпатичен, и она, заглянув для проформы в конец, убедилась, что ловить там нечего. Одни убийства, извращенный секс и чуть-чуть сна какого-то впавшего в маразм фанатика. А теперь, унесясь мыслями следом за теми, кто умер и погиб, задавала вопросы, и представляла себе. Как они живут там вместе. Как, наверное, говорят друг с другом. Понимала, что это иллюзия, бред, сладкое глупое утешение,  наподобие фигурного леденца - и все-таки отчего-то держалась за неё.
И от того и все происходившее на кладбище, и улица, и сейчас дом были будто в дымке, а Людвиг это все как-то материализовывал, придавал плотности и, главное, смысла. Холодильный ларь, плита, чайник - все сложилось в единую картину и стало осязаемым. А следом за кухней, будто изображение на колдовской фотобумаге, материализовался и остальной дом. Запахло едой, потянуло теплом, стали так ярки и отчетливы звуки.
Так безжалостны. И правдивы. Без утешительной пелены.
“Сегодня!”
Но ведь будет еще завтра, послезавтра, будут дни и дни, и в любой день - новые потери. Взгляд Милисент стал жестким и холодным. Еще не очень живым, но уже сильным. Ей приходилось болеть, проигрывать, падать, и далеко не всегда она мгновенно могла подняться, чтоб продолжить начатое. Ей случалось даже плакать. Но это никогда еще не  были слезы полного бессилия и отчаяния. И сейчас этот взгляд выражал не “Что же я могу поделать?”, а “”Черта с два будет по-вашему!”
-Они давно не могут, - не возразила, согласилась Милисент. - Наше общество больно. Когда организм болен, первой отключается голова.  - Она коснулась рукой своего лба. Нет, у неё не было причин болеть, но лоб её показался ей сухим и горячим. - У меня вот тоже… помутилось в голове. Так нельзя. Думаю, немного кофе пошло бы мне на пользу.
Она поднялась, но Людвиг стоял к шкафчикам ближе, и она сказала:
-Баночка с кофе в глубине шкафа, в самом углу.
Взглянула за окно. Уже вечер.
-И можно даже не пить. И даже не заваривать. Запаха будет достаточно.

Подпись автора

Фонд "Бонифациус"
Почта благотворительного фонда "Бонифациус"

+2

7

Конечно Милисент не видела ничего странного в собственном доме.  Для нее дом, это были лишь четыре, крепкие стены, крыша и пол, плюс минимум утилитарных приспособлений, и хватит. И в любой другой день, столь же предсказуемо как и ответ Бэгнолд, Людвиг бы тут же вцепился в это утверждение и они бы заспорили. Они не умели оставлять в покое тему, если у них по ней было строго определенное и в особенности не такое как у оппонента мнение. Они были способны поругаться почти о любой, попавшейся под руку мелочи. Они переходили на личности и не щадили в этом друг друга. У непривычных к такому способу ведения диалога, невольных свидетелей без сомнения прибавлялось седых волос на голове, а они сами каким-то невероятным образом сблизились. Возможно от того, что нашли в друг друге того с кем можно спустить пар и при этом не задеть ничего по настоящему важное.
Вот только сегодня ответ Милисент был слишком бесцветным и вялым словно опавшая в безветрие тяжелая ткань боевого стяга. Бессмысленно призывать к атаке того, кто даже не поднимает клинок для защиты. Людвиг с шумом втянул в легкие воздух. Вот это, серое опустошение и бессилие, чужое и через него свое собственное, угнетало его больше всего. Он привык действовать. Не важно что происходило, ему требовалось делать, а когда мир или живущие в нем люди по какой либо причине вынужденно останавливались, избыток не потраченной энергии начинал изъедать его самого. Вот как сейчас, когда он с удовольствием отдал хотя бы горсть, да сколько угодно Бэгнолд, лишь бы выбить ее из этого состояния полной апатии и вернуть хотя бы часть ее нормальной. Только как это сделать, он не имел ни малейшего понятия. Как не имел и тогда, когда встречался с глазу на глаз с Шарли. Они обе были где-то там, за стеной, а он был тут. Не знающий, что именно следует сказать или сделать, чтобы эта стена наконец исчезла, чтобы его присутствие имело значение, чтобы принесло если не освобождения, то хотя бы немного покоя. Чего-то, способность снова улыбнуться, засмеяться, да и разозлиться. Что угодно, только не этот тусклый взгляд и странное отрешенное выражение на лице.
- Это никудышный дом, - больше от собственного не желания поддаваться унынию, чем от искреннего рвения оспорить мнение Бэгнолд, пробурчал Людвиг. Сдаваться у него не получалось, сдаваться он и не собирался, не с Милисент и тем более не с Шарли. Надо было только их выковырять из раковины в которую те спрятались, а в случае Бэгнолд еще и не дать той помереть с голоду или от пищевого отравления. По крайней мере именно такой вывод сделал мужчина, сунув нос в холодный шкаф и придя к выводу, что даже то немного что в нем находится, едва ли можно назвать едой годной для употребления.
Вернулся Мане с корзиной и Людвиг отправил его к плите, собственно заниматься едой, а сам тем временем продолжил ревизию в запасах Бэгнолд, параллельно с этим выкладывая на стол все то, что было необходимо для приготовления чая.
- Оно больно не больше, чем все общества до него, - больше от чисто рефлекторного желания, вызвать хоть какую-то реакцию, возразил женщине Людвиг, - а вот с головой у него точно никак. Нет-у этой головы, пропала. И не велика беда,  - мужчина покосился на Бэгнолд. Минчум и правда был не великой потерей как Министр и Людвиг даже затруднялся найти в себе хоть каплю настоящего, человеческого беспокойство о его судьбе как о человеке. Его беспокоило все остальное с этим связанное, но в данном, конкретном случае, его интересовала позиция Милисент. Чем дольше длилась неизвестность насчет судьбы Минчума, тем сильнее становилась потребность найти ему замену. Не временную, а полноправную и желательно способную взять контроль над происходящем в стране в свои руки. Этим кем-то, потенциально могла быть стать Бэгнолд. Или Крауч, вот только по мнению Уилкинса, нынешний и.о. Министра уже успел продемонстрировать, что прыти  у него хватает, а вот результатов от нее ноль, и это если еще мыслить позитивно.
- Кофе? -  вот-вот уже готовый залить приготовленный для хозяйки чай кипятком, Людвиг замер с чайником в руке.
- Тебе сейчас надо не кофе нюхать, а поесть и идти спать, - фыркнул мужчина, убирая чайник обратно на плиту  и снова принимаясь ковыряться в шкафчиках.

Отредактировано Ludwig Wilkins (2021-12-21 01:57:35)

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+2

8

Милисент помолчала, раздумывая о том, что сказал Людвиг. Не о доме, об обществе. Больно - не больше, чем всегда? Может ли она судить об этом? Он - наверняка может, его профессия предполагает знание людей вообще и общества в целом. А она? Она в принципе не очень хорошо понимает людей. Как ни старается, не может понять. Почему они совершают ошибку за ошибкой? Зная, что алкоголь вредит, убеждают себя, что он им нужен и продолжают пить, творят, то, что нельзя, пытаются прикрыться предыдущими проблемами, объяснить тем, что в принципе ничего не объясняет. Сначала отвергают мораль и устои общества, а потом гневаются, что общество не принимает их. Заявляют одно, а делают другое. Почему?
Когда-то ей очень хотелось исправить это. Ей казалось, она сможет. Но как поправить то, чего ты не можешь понять?
Она не видела со стороны, как твердеет её взгляд, как печаль их них уходит, сменяясь привычной холодной решительностью.
- Это вопрос формулировок. Больно больше или меньше, или больно так давно, что это уже стало казаться нормальным…
Она махнула рукой совершенно обычным своим жестом, коротко и решительно.
-Оно отличается даже от собственных, публично заявляемых, представлений о нормальности.
Она уже поднялась, но какое-то время не двигалась, чтоб не мешать Уилкинсу манипулировать с кипятком, но теперь, когда он отставил чайник, подошла к рабочему столу, привычно протянула руку и достала небольшую, уместится в ладони, жестяную баночку с причудливым пестрым узором.
-Ты удивил меня. Что это означает “невелика беда”? - коротко и строго взглянула Людвигу в лицо. -Ты ведь так не думаешь? Или… думаешь не так?
Отвернулась. Открыла баночку - по кухне поплыл слабый аромат бразильского кофе. Внутри были не зерна, а магловский растворимый концентрат. Ей всегда лень было возиться с мельницей…  Взяла пустую чистую чашку, положила в неё три ложки кофе, залила кипятком. Сахар класть не стала, все равно это не для питья. Залила приготовленную заварку кипятком - не зря же взяла в руки чайник.
-Похищение человека - это большая беда и преступление. Минчум никогда не нравился мне, это правда. И да, голова он был дрянная, так себе, пришитая голова, как говорят в Шотландии. Но я не могу радоваться, что этой головы теперь нет. Никто не заслуживает такого! Никто! Скажи… - её голос снова потерял стальные нотки, будто из абажура вынули каркас. Поставила чайник обратно на плиту, оперлась о стол. - Как ты думаешь, он может быть среди тех, кого не смогли опознать? Я только сейчас подумала…
Ну да, она вообще о нем забыла в эти дни, что вообще существовал такой - Гарольд Минчум. Её мысли были в других, простых и конкретных, задачах. Если бы Людвиг не заговорил о нем сейчас, напомнили бы только завтрашние газеты. Если в них вообще что-то еще пишут о нем...

Отредактировано Millisent Bagnold (2022-01-04 00:25:29)

Подпись автора

Фонд "Бонифациус"
Почта благотворительного фонда "Бонифациус"

+2

9

Когда горе от потери захлестывает с головой, когда пустота вокруг выдавливает из легких последний кубический сантиметр воздуха, когда так и не родившиеся надежды вцепляются в ноги и тянут, тянут, тянут вниз, в черную бездну. Когда казалось бы уже не осталось сил жить дальше, необходимо найти спасательный круг. Безвольно плескающийся рядом с тобой канат в который вцепившись можно снова выбраться на поверхность. И не важно что там с другого конца. Книга, которую ты не дочитал. Кот, которому никто не насыплет корм. Месть. Ребенок. Стареющие родители. Или страна, которую никто без тебя не спасет. Годится все. Не все равноценно полезно, не все рационально, не все в итоге вытянет на верх, но в тот, самый первый, момент годится все.
Вот и Милисент привычно навострила уши, стоило им заговорить об изъянах общества. Потеря само собой от этого не перестала быть потерей, не потеряла свою ценность, свою исключительность, она лишь перестала находится в фокусе. Потом, скорбь само собой вернется, вернется пустота, потому что-то, что было по настоящему важно нельзя взять и забыть, упаковать аккуратно в коробку и убрать на дальнюю полку. И не нужно. Но сперва.., сперва надо вспомнить, как жить дальше.
А иметь дело с человеком горящем в праведной досаде куда проще, чем тлеющим в горести.
Возмущение направлено наружу, его можно разделить, подпитать или перенаправить в то или иное русло, а горе всегда личное, оно всегда внутри.
Людвиг усмехнулся.
- Публично заявляемая нормальность это идеал к которому потенциально стремится всем вокруг. Она никогда не совпадает с той, что можно встретив пройдясь по той или иной улочке или зайдя в тот или иной дом. И дело лидеров образовывать и преобразовывать этот идеал, а вмести с этим преобразовывать и само общество. Мы как личности созданы обществом, но и общество создано нами как личностями. Личности могущие и желающие подчинять под собой этот бесконечный акт отзеркаливания зеркального света, определяют как общественность в итоге выглядит. А застрявшая между личность обывателя послушно(пусть даже иногда ворчливо) искривляется следом.
До знакомства с Милисент его подобные вопросы ничуть не интересовали. Да не особо-то они его волновали и после. Он не мнил себя спасателем мира или мессией. Он жил, как умел. А умел, как показывала практика, успешнее чем многие вокруг. Видимо на каком-то уровне сознания все же понимал, как именно оно устроено чтобы просочится меж шестеренок и не только не быть перемолотым в процессе, но и находить для себя выгоду.
А потом пришли какие-то кретины в масках-черепах и решили этот мир перекроить под себя.  Что самое забавное, даже этот новый мир дарил ему все новые и новые возможности для личной выгоды. Вот только за ней виделось нечто иное, нечто уже прожитое на личной шкуре, но в куда крохотном масштабе. Тогда жизнь преподнесла ему бесценный урок и забывать он не собирался, как и стоять в стороне пока какие-то вырождающиеся ублюдки рушат мир вокруг.
- Никакого непорочного общества с непорочными индивидуумами быть не может, потому, что этих самых идеальных индивидуумов не существует в природе. А попытки таких создать.. вон, у нас уже наличествует пример того, как оно выглядит в реальной жизни. Пожиратели Смерти, называется.
Он увлекся. И увлекался все сильнее. Даже забыл про кофе, которой хотела Милисент, хорошо еще домовика такие разговоры не отвлекали, или если отвлекали, то не достаточно, чтобы он забыл о своем деле.
В ответ на замечание женщины о Минчуме, Людвиг откровенно фыркнул. Ну что за нелепая постановка вопроса, и одновременно полностью в духе Бэгнолд. Всем кому не лень посочувствует. Небось и на пожирателей в итоге что-нибудь наскребет.
- Я и не говорил, что он это заслуживает, - может думал, но вот слух такого говорить у него ума более чем хватало. Да и думал он, так, в пол силы, как можно думать о ком-то кто ничего не значит для тебя лично. Потому-что сочувствовать и сопереживать всем ты был не способен в принципе. Или делать вид, что можешь? И кому от этого будет лучше? Минчуму, Фробишеру, родителям сгоревших детей?
- И я тоже не радуюсь. Там нечему радоваться. Но оно не отменяет того факта, что для страны его потеря может обернутся не только минусом, но и плюсом. Нам нужен настоящий лидер, а не.., - Людвиг не закончил, потому-что ругать Минчума тоже было бессмысленно. Вдвойне сейчас, когда его больше не было у руля.

Отредактировано Ludwig Wilkins (2022-02-16 01:15:07)

Подпись автора

“What I always get is ‘Renaissance man’, and I always say, ‘well, so was Cesare Borgia.(c)’”

+2

10

Милисент постояла задумчиво, потом ей пришлось чуть передвинуться, чтоб не мешать действовать домовому эльфу. Нет, он бы справился, даже если бы тут было три-четыре мешающих Милисент, но зачем усложнять задачу трудяге?
Она взяла две чашки и села за стол. Черное узкое платье-футляр не предполагало расслабленности. Милисент с радостью сменила бы его сейчас на что-то менее формальное, менее приталенное и жесткое, но это было бы, пожалуй, неудобно для гостя. И избавилась бы еще от пары-тройки деталей гардероба, о которых в обществе лучше не думать. Черт, или нормально?
Впрочем, разговор коснулся темы, не менее интересной, чем вечернее желание оказаться в домашнем костюме и послать весь мир к черту. Собственно, состояние этого мира.
Прежде чем привычно возразить, Милисент внимательно выслушала и детально представила себе сложный образ. Говорить на том же языке, что собеседник, используя его же термины и системы аргументов, это бывает очень полезно в дискуссии. И не то чтоб ей непременно надо было именно возразить, а не согласиться. Просто - Мерлин! - ну когда они с Уикинсом приходили к консенсусу сразу, не сцепившись по поводу каждой мелкой детали?
Она представила себе “общество” как систему подвижных призм и зеркал и большой прожектор, задающий освещенность. Перед глазами полыхнуло почти детским немного сказочным образом, и Милисент невольно улыбнулась. Так отрывалась шкатулка с сокровищами морского царя, волшебная книга или заветный город.
Её черты смягчились от этой улыбки и взгляд стал теплее.
-Ты описал что-то сложное, но мне нравится направление твоих мыслей. Оно, знаешь… - задумчиво, но с той же улыбкой, посмотрела в темное окно, - …воодушевляет. Когда я думаю об этом, мне представляется ветхое лоскутное одеяло, что расползается под пальцами. Можно подхватить и заколоть в одном месте, в другом, и я знаю, что держу его не одна. Но все чаще чувствую, что все зря.
Она что? Жалуется? Безобразие!
-Я хочу сказать… - запнулась. - Извини, мне надо переодеться. Я вернусь через пять минут. Пожалуйста, чувствуй себя свободно. Чай сейчас заварится.
Пока переодевалась в мягкий домашний брючный костюм, продолжала размышлять над тем, что сказал Людвиг, правда, мысли приняли другое направление. Вернувшись, она продолжила ровно с того места, где закончила размышлять, не заботясь о том, поймает Уилкинс её мысль или нет. Конечно, поймает, он же первый об этом начал.
-В такие времена лидер - это тот, кто говорит: хэй, я знаю, что делать, смотрите сюда! И все такие - ууу, какой ты умный… И у меня такое впечатление, что Крауч сейчас  точно знает, что нужно делать. Вот только он берет в помощники тьму. А ты - говоришь “свет”. Моё место с той стороны, где свет. А Минчум - я не очень-то поняла, какого он окраса. Но если его сдвинули, значит, понадобилось срочно освободить место.

Подпись автора

Фонд "Бонифациус"
Почта благотворительного фонда "Бонифациус"

+2


Вы здесь » Marauders: stay alive » Флешбеки » [JUN`78] после похорон


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно