Marauders: stay alive

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marauders: stay alive » Завершенные отыгрыши » [15-16.05.1978] lost and forgotten


[15-16.05.1978] lost and forgotten

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

lost and forgotten


закрытый эпизод

https://forumupload.ru/uploads/001a/c7/fc/214/148414.png

Участники:
Benedict Potter & Meredith Battlefield

Дата и время:
поздний вечер 15.05.1978 плавно переходящий в ночь 16.05.1978

Место:
квартира Мередит

Сюжет:
Некоторые семейные ужины требуют после себя обильных возлияний, чтобы смыть послевкусие. А следом за возлияниями, которые, как известно, не решают проблемы, а усугубляют ее, неизменно следует тошнота от всего, что не было сказано. Так и обнаруживаешь себя на пороге квартиры напарника и не уверен, что правда собирался именно сюда. Но ноги принесли, с ногами не поспоришь. 

Отредактировано Meredith Battlefield (2021-09-10 01:27:57)

Подпись автора

напарник-умница <3

+5

2

Лифт тащится с черепашьей скоростью, скрипя и щёлкая разболтанными сочленениями. Бен уже порывался влезть в механизм и избавить его от этого стариковского кряхтения, подарив новую молодость, но Мерри обмолвилась, что этот звук мил её сердцу и вызывает ассоциации с чем-то родным, очень старым. Здесь чувствуешь, что время ложится тебе на плечи ласковым пледом и обещает быть долгим. И согревать.
Время на плечах Бена лежит каменным кенотафом. От долгого бездействия в шаткой клетке в россыпи потёртых снитчей, украшающих решётки, ему становится сонно и тяжело. Сейчас бы вжаться спиной в стенку, сползти вниз, вытянуть ноги, откупорить бренди, сделать хороший глоток и запрокинуть голову. Может быть, разрыдаться? Напиться прямо здесь и разрыдаться. Никого ведь нет, никто не увидит.
Не услышит.
Бен вздрагивает вместе с лифтом, остановившимся на пятом этаже. Выдыхает резко и шумно, снимает шляпу, пятернёй зарывается в волосы, кончиками пальцев впивается в кожу головы, чтоб себя самого разбудить, вытащить из болота подобно барону Мюнхгаузену.
Натуральный Мюнхгаузен. Каждый день подвиг, морганово проклятье.
Каждый грёбаный день.
Расправившись с решётками и дверьми лифта с лязгающим скрежетом, перебудив, должно быть, весь дом, он выходит на площадку, нахлобучивает шляпу, приминая взъерошенные вихры и замирает, вытянувшись, перед дверью Мередит.
Странно, почему она до сих пор сама не открыла, он же такой тарарам тут устроил.
Он правда думает, что она откроет сама, но время снова давит ему на плечи, заставляет ссутулиться, обхватывая себя рукой, - в другой он цепко держит за горлышко бутылку бренди, - зарыться подбородком и носом в складки шарфа.
Зачем он здесь, и не лучше ли было отправиться домой спать? Ноги сами принесли его сюда, аппарировать же в таком состоянии - самоубийственно даже для него. Глупо и стыдно схлопотать расщеп, перемещаясь по пьяной лавочке. Но зачем он здесь? Разве готов говорить о том, что в жилах плавится кипящей ртутью, размешанной в бренди? Разве он способен об этом говорить?
- Мерри, - хрипло шепчет он, с чувством, как будто стоит под окнами и орёт, - Мерри, ты где, открывай.
Открывай. Я расскажу, наконец, отчего внутри меня всё бренчит и вибрирует, и каждое резкое движение отзывается лязгом и звоном у меня изнутри. Я расскажу, что мой отец чудовище, а я сам - идиот, и чёрт его знает, кто больше виноват в том, во что превратилась моя жизнь.
Давай я расскажу, что мне хочется засунуть её в мясорубку, в эту мясорубку, куда падают другие, но отчего-то не я.
Хотя я уже давно должен был оказаться там.

Бен молчит, стоя неподвижно, отчётливо ощущая внутри себя стальной стержень, который не даёт ему упасть. Негибкая, ржавая арматурина. И всё, что на эту арматурину налеплено, нелепое, слишком мягкое, бесформенное, стекает на пол, под ногами собирается лужей.
Бен молчит, за его спиной, раскрытым, стоит лифт - и тоже молчит, хотя ему, конечно, хочется заскрежетать и уехать отсюда.
Только б не видеть этого жалкого зрелища.
Наконец Бен встряхивается вдруг, делает шаг к двери и отрывисто стучит, чтоб затем снова съёжиться, засовывая ладонь под мышку.

Отредактировано Benedict Potter (2021-10-05 14:24:10)

+7

3

- Вампусовы усы! - голые пятки скользят по полу, стоит Мередит отвлечься на настойчивый собачий лай, доносящийся от двери. Пушистое полотенце, которым она вытирает волосы, довершает дело, заслоняя обзор, и вот закономерный итог - она едва не растягивается по полу, успев только в последний момент ухватиться за ручку двери и удержать шаткое равновесие. Вот была бы картина, если б нашелся зритель, не каждый день можно посмотреть на действительного аврора, валяющегося на полу неглиже кверху задом и сквернословящего, как обитатель Лютного в дурной день. Хотя за зрителем далеко ходить не придется, раз кто-то стоит за дверью и будоражит сторожевой артефакт своим присутствием. Кто бы это мог быть?
Неторопливый майский вечер, рассыпанный по гостиной отпечатками пребывания Мередит дома: гитара, пристроившаяся среди диванных подушек, чашка с выпитым лишь наполовину кофе, овсяное печенье и крошки от него по журнальному столику, разноцветные заметки о текущих делах, оккупировавшие свободную стену у окна и частично пол, - почти перетек в ночь, и она не ждала никаких гостей.
Мередит, пересекая комнату в одном белье, подхватывает с кресла рубашку, удлиняя ее так, чтобы прикрывала хотя бы чуть выше колен и отзывается на дробный перестук в дверь ворчливым "да иду я, иду!", сетуя себе под нос на нетерпеливость некоторых, являющихся черт знает в какой час и без объявления войны. Это точно свой, так что она облачается только в рубашку, намереваясь сперва открыть дверь, а уж потом извиниться за растрёпанный вид и улизнуть в комнату переодеться. Свои поймут, свои у нее наперечёт, и в этом кроется ещё одна причина ее поспешности. После декабрьского появления Джастина на ее пороге Мередит крайне насторожена ко всем близким, являющимся без предупреждения. 
Пес-страж изнывает: подпрыгивает, виляя хвостом, вертится на месте и перебирает лапами, радуясь гостю. Мередит бездумно почесывает каменное ухо, заставляя артефакт замереть и распахивает дверь, впуская в комнату уличную прохладу вместе с запахом былого величия, пропитавшего старый дом от входной двери до мансарды.
- Бе-не-дикт,- тянет его имя вместе со временем, одновременно чувствуя, как неприятная тяжесть беспокойства скручивает подреберья,  и как теплом растекается искристая вспышка удовольствия от узнавания. Одновременно с ее появлением и словами дверь лифта захлопывается с тяжёлым скрежетом и кабина начинает по-старчески неторопливое движение вниз, вздыхая и поскрипывая как бы говоря "ну все, теперь разбирайся с этим сама, я сделал все, что мог". Где-то внизу хлопает дверь и раскатистым эхом вверх взлетает сонное, басовитое и недружелюбное "Эй, я сейчас хит-визардов вызову будете так шуметь!"
- Привет,- а Мередит и не против разобраться сама, без всяких хитов, она с улыбкой отступает на шаг в комнату, делая рукой широкий приглашающий жест,- Прохладственно и негостеприимно, заходи быстрее. Классная шляпа, но боюсь, что выпущу тебя я уже без нее. Штрафной тебе! Сам знаешь, как я к ним неравнодушна.
Майский вечер, прилипший к ногам Поттера влажной сумрачной тенью, вползает вслед за ним в гостиную и от нее у Мерри ощутимо подмерзают пальцы, так что она спешит захлопнуть дверь за спиной напарника, другой рукой стаскивая с его плеч мантию. На первый взгляд, он хотя бы цел, что, конечно, радует. На второй становится мучительно ясно, что физическое здоровье - не главная из его проблем.
- Что-то пошло не так с твоими планами на вечер? Я оставляла тебя в лучшем виде, напарник, - интересуется, принимая из рук Бенедикта початую бутылку бренди и с любопытством разглядывая этикетку. Не из тех, какое непременно захочется разделить с другом в поздний час, поскольку нет никаких сил сдержать свой восторг до новой встречи на смене. Средний вариант, позволяющий все же появиться к послеобеденному дежурству следующего дня, даже если бутылка окажется за ночь не первой. Первая ли она у Бенедикта? Едва ли. Таинственные "планы на вечер", из-за которых он отказался от приглашения завернуть по дороге со смены в "Сытый дракон" пропустить по пинте стаута предстают теперь перед Мередит исключительно в зловещих тонах. Сразу припоминаются детали, не бросившиеся так явно в глаза при свете дня, но налившиеся теперь неприятной тяжестью, которую хочется стряхнуть с пальцев.
Сведенные брови, застывшие черты лица, выстуженный безучастный голос. Да, распрашивать о том, чем так плохи его планы нужно было ещё днём, а раз не спросила, то спросит теперь и выслушает.
- Рассказывай,- скорее предлагает, чем требует, убирая с дивана гитару и призывая с кухни пузатые роксы. Те, примчавшись, бесцеремонно спихивают с края столика печенье и сминают собой случайно подвернувшийся листы нотной тетради. Милый сердцу бардак.

Отредактировано Meredith Battlefield (2021-10-06 20:47:21)

Подпись автора

напарник-умница <3

+6

4

Бе-не-дикт, - вклиниваются слоги в скрежет закрывающегося за спиной лифта.
Грохнув напоследок дверьми, старичок удаляется, щелканье и лязг стихают, перемалывают жерновами в песок эти вот её "бе", "не" и отрывистое "дикт": вроде все сказано, но в конце не точка, - запятая. Ну что ты там, Бе-не-дикт, что стоишь, почему с тобой снова все не так, Бенедикт, ты опять не оправдываешь ожиданий.
Но Мерри не думает ничего такого, а он который год все не умеет подобрать слов, чтоб объяснить, отчего звук своего собственного полного имени невыносим ему. Если он не умел подобрать их до сих пор, сейчас-то уж точно не сможет, так что - закрывает открывшийся было рот и пытается улыбнуться, как-нибудь растерянно и виновато, чтобы она пожалела.
Не то чтоб он полагал, что она это сделает на самом деле, - Мерри не склонна к тёплой, одеяльной пустой жалости, на которую всегда щедра была Элли. Жалости этой, внутри которой нет ничего, кроме жалости. Разве это ему нужно?
Бен поднимает глаза, пытается улыбнуться, взгляд путается в пушисто-блестящих, сосульками вытянувшихся вдоль лица мокрых волосах Мерри, в мягкой фланели её клетчатой рубашки, путается и замирает, как замирают на несколько мгновений смятые мысли его, всклокоченные эмоции, и это колючее месиво, ворочающееся между рёбер.
Она, кажется, приглашает войти, и грозится шляпу отобрать, и у него получается даже хрипло рассмеяться, сталкивая себя наконец с места, переступая порог, стягивая шляпу. Жест, которым он нахлобучивает её на голову Мерри, выходит, наверное, все же неуместным, неровным, выдаёт его кондицию, впрочем, кондицию выдаст сейчас любой его жест, и даже неподвижность. Ладонь задевают влажные пряди, мимолетным мазком касается лица тёплый запах чистых мокрых волос, мыла, пыли, фланели, печенья, древесины и забытого недопитого кофе. Где-то во всем этом Бен с удивлением улавливает нечто слишком остро знакомое, но тут же теряет и забывает почти мгновенно.
- Забирай, - выдыхает он чуть запоздало, имея в виду шляпу, и, не наклоняясь, снимает туфли, одна о другую, проходит в квартиру, оставив их валяться у двери.
Что-то пошло не так с твоими планами на вечер? Я оставляла тебя в лучшем виде, напарник, — Мерри забирает бутылку, руки Бена остаются пусты и отчего-то холодеют, точно он не в тёплой комнате, а на улице, продуваемой злым промозглым ветром.
Стремясь избавиться от этого ощущения, Бен сжимает и разжимает пальцы, бездумно скользит взглядом по столу, диванчику, по утонувшей в подушках гитаре.
- Да примерно всё... - отзывается он тускло, садится на диван как-то плавно, осторожно, почти крадучись, точно боясь привлечь внимание кого-то большого и злого, кто совсем рядом, но не смотрит пока в его сторону.
И с трудом сдерживает идиотский порыв прижать к губам указательный палец с выразительным "чшшш", когда она просит:
- Рассказывай.
- Чшшш, - без пальца у губ и точно не для неё, для самого себя: тише, Бен, тише, пусть перестанет так бурлить и пениться, пусть оно перестанется ворочаться, перестанет колоться, пусть успокоится, чтоб можно было хотя бы прикоснуться без боязни раскровить руки.
Ладонями он растирает бёдра, точно пытаясь вытереть о брюки что-то липкое, жгучее, опускает подбородок, выдыхая сипло и горячо.
- Не называй... - начинает вовсе не с того, с чего собирался, совсем издалека, от порога, - Пожалуйста, не называй меня Бенедикт. Почему ты так меня называешь?

Отредактировано Benedict Potter (2021-10-28 16:05:47)

+6

5

Под мантией Бена обнаруживается занятная деталь - элегантный костюм. Если бы не известные факты, Мерри с уверенностью решила бы, что у напарника сорвалось свидание - не худший повод за всю историю человечества, чтобы потолковать над бутылкой. Правда парни предпочитаю такие вещи обсуждать друг с другом, но почему бы не отойти от традиции. Разум Мередит даже на четверть мгновения даёт гипотезе ход, иначе как объяснить эту мимолётную болезненную вспышку, скрутившую и обжегшую солнечное сплетение? Отметая теорию за нежизнеспособность - на свидания не ходят с похоронным лицом, если только не проспоришь коллегам-ехиднам встречу с Громовой Люси из архива за обедом,- и играючи расправляясь с собственными смутными эмоциями, она ловко разливает огневиски по бокалам. Буквально на полпальца - тот, кто уже пьян, сильно пьянее не станет, а ей ясность ума не повредит. Бутылка, как источник соблазна, отправляется на пол, подальше с глаз.
- Если намерен прикорнуть здесь же,- подняв взгляд на медленно оседающего в омут подушек Бена, она с улыбкой щелчком  поправляет шляпу, порывавшуюся соскользнуть на нос, - советую сразу избавиться от пиджака.
Замечание о пиджаке очень кстати возвращает к мысли, что босые ноги подмерзают и весьма стремительно. Призвав небрежным жестом пижамные штаны из спальни, Мерри пользуется тем, что напарник, сдувшийся с тихим шипением, как воздушный шарик, явно не расположен подглядывать, и одевается у него за спиной. Полы рубашки, расстегнув до половины, она привычным жестом подвязывает на фермерский манер на талии, шляпу, конечно же, оставляет при себе.Так-то лучше.
- Пожалуйста, не называй меня Бенедикт,- решается наконец прервать молчание Бен, хотя голос его Мередит узнает не сразу - трескучий и хриплый, и какой-то несуразный, точно птенец, выбирающийся из яйца. По тону разбегаются похрустывающие трещинки - верный признак затаенных слов, которые вот-вот прорвутся бурной рекой. Стоит лишь чуть-чуть подождать. Или мягко надавить.
- М? - она перегибается через спинку дивана, давит, будто не расслышала, и  улавливает сбоку странно блестящий напряжённый взгляд напарника, когда тот задаёт вопрос,- А!
Объяснять - это по части Мерри, ее хлебом не корми. Перебросив ноги через диванную спинку и мягко скатившись по подушкам, она тянется к столику и подхватывает оба бокала с огневиски. Один из них  вкладывает в прохладные пальцы Бена, вторым - салютует ему.
- Будем. Мне нравится, как звучит твое полное имя, вот,- пожимает плечами, уютно подобрав под себя ноги и подпирая щеку свободной рукой,- Послушай. Бе-не-дикт. Как будто плавно, очень плавно натягиваешь тетиву на большом луке. Медленно, тягуче, преодолевая сопротивление, преодолевая себя, а затем - дикт! - отпускаешь. Тетива ещё гудит в пальцах, и стрела летит, стремительно, быстро, вспарывает воздух. И прямо в цель. Вот и ты так. Как лук, тетива и стрела в одном лице. Скажешь, не здорово?
О том, что ее имя звучит очень похоже и это ей тоже очень нравится, Мерри сообщить не успевает. Вместе с воспоминаниями о схожем разговоре почти трехлетней давности, пазл сходится с лёгким щелчком, впуская в теплый вечер порыв студёной ясности.
- Ты был у отца сегодня, да? - почти не спрашивает, неосознанно ежась. В памятной ловушке в пещере после обвала они прояснили многое, но самое иррациональное - неприязнь к ней Бенедикта,- крылась в до смешного на первый взгляд малом. Только теперь, при взгляде на напарника, Мередит вовсе не тянет шутить.
- Расскажи,- повторяет предложение, мягко касается ладонью плеча, и на этот раз настаивает. То, что так выламывает изнутри преступление держать в себе.

Подпись автора

напарник-умница <3

+7

6

Пиджак Бен стягивает осторожно, неуверенно, слыша странное, надтреснутое шуршание ткани - точно дурацкий пиджак смёрзся, заледенел, и теперь тонкий слой льда трескается по линиям складок. Снова этот холод, что студил пальцы, - пробирается под воротник, протискивается под манжеты. Обычно он бы сразу, едва избавившись от пиджака, расстегнул бы манжеты и закатал рукава - такие, опущенные, они нервируют, мешают, и ещё эти запонки, кто вообще придумал оставлять их в мире, где давно изобрели пуговицы?
Бен роняет пиджак на диван, тот сползает обиженно на пол, ложится у ног бесформенной тёмной кучей. Бен обхватывает себя руками, ладонями трёт плечи, затем впивается в них пальцами до болезненности, замирает на пару мгновений, чтобы потом - выдохнуть, тяжело, медленно. Поводит плечами, размыкая хватку, чтобы принять рокс из рук Мерри.
От запаха виски становится лучше - это тебе не бренди. Этот запах проникает глубже, расплетается на слои, прокрадывается в память тонким пучком гибких ассоциаций. Много хорошего. В его жизни много, много хорошего - вот о чём этот запах. И здесь много хорошего для него, вот хотя бы она - Мередит, - Бен поднимает на напарницу виноватый, тоскливый, усталый взгляд.
Но вместе со сладостью и солью, с торфом, лесом, вереском - виски приносит мрачное и глубокое - омутом плещется у самых ног.
Послушай. Бе-не-дикт. Как будто плавно, очень плавно натягиваешь тетиву на большом луке. Медленно, тягуче, преодолевая сопротивление, преодолевая себя, а затем — дикт! — отпускаешь. Тетива ещё гудит в пальцах, и стрела летит, стремительно, быстро, вспарывает воздух. И прямо в цель. Вот и ты так. Как лук, тетива и стрела в одном лице. Скажешь, не здорово?
- Здорово, - отзывается Бен, сделав глоток, но горячая глубина отзывается болезненным спазмом в груди, брови напряжённо сходятся на переносице, делая его мягкую улыбку жалкой. Жалобной.
Как бы так наловчиться, чтоб слышать эту трепещущую тетиву, а не сухой упрёк отца? Бенедикт, Бенедикт, Бенедикт. Никогда Бенни. Никогда даже Бен.
Ты был у отца сегодня, да?
- Да, - одними губами, голос совсем просел.
Он ведь за тем и пришёл, разве не так? Рассказать, поделиться. Выговориться.
Но сейчас ничего ему не хочется рассказывать. Хочется просто... чтоб не было вот так. Чтоб отец был каким-то другим, или он, Бен, был другим - кем-то, кому всё это окей, кому удобно в той шкуре, в которую должен был, обязан был влезть потомок Поттеров и Блэков. Чтоб не было Элли, или Элли была тоже какая-то другая, совсем для отца и вообще не для Бена.
Хотя, такая она и есть.
Хочется, чтобы мама была жива. Но даже когда она ещё была жива, ему не бывало спокойно, не бывало правильно. Это с ним что-то не так.
- Отец женится на Элоизе, - произносит Бен.
Он звучит механически - щёлкает, шуршит, лязгает, он что угодно, но не говорит, не рассказывает. Это что угодно - но не его голос.
- Они объявили недавно о помолвке, и он прислал мне сову, пригласил на ужин. А я... Я, дурак, согласился. И Келли сказал, что лучше сходить, - нельзя обвинять Келли, Бен всё же сам принял это решение, - Я почему-то думал, что это поможет, что  станет легче. Но стало только хуже, - он единственным глотком допивает виски и закрывает глаза, плотно вжимает в них веки, - Я ни черта не могу разобраться во всем этом, Мерри, это точно болото. Со стороны мне чудится - вот же, гладко всё, вот кочки, я справлюсь, ничего сложного, но стоит сделать шаг... И я оскальзываюсь, и снова падаю, вокруг эта жижа, и гниль, и вонь, и ноги опутывается всякая дрянь и касается что-то, о чём даже подумать страшно, - он невесело улыбается красочности своей идиотской метафоры, - А Элли - это блуждающий огонёк. Я всегда знал, что за ней нельзя идти, да она и не звала. Но отчего ж так паршиво теперь.

+6

7

- Здорово.
Нет, не здорово. В том-то и беда, что у Бена внутри как-то всё совсем-совсем не здорово. Погано там, и путано, точно в музыкальной шкатулке, опрокинутой с каминной полки. У него внутри скрежещет, звенит, грустно скребутся шестерёнки, цепляясь друг за друга обломанными зубцами - без толку, без смысла, а ведь предназначены для того, чтобы петь. Мередит не нравится эта болезненная путаница, прореха улыбки сквозь вату грозовых туч, укутавших лицо, как никогда не нравились улыбки через стиснутые от боли зубы. У нее за годы знакомства с напарником накопилось достаточно воспоминаний о том, каким он может быть и что за этим кроется. Как злится, как нервничает, как радуется, как ловит шальной азарт, а в какой момент азарт опасным штопором уходит в крутое пике запальчивого риска, когда стоит поймать за руку или прикрыть спину. К нынешнему состоянию ни одно из известных лекал не подходит и это ее, Мерри, дело - так все провернуть, чтобы разобраться, что к чему.
Ладонь все ещё у Бена на плече и Мередит неосознанно продолжает движение, когда он находит в себе силы говорить: придвигается ближе, невесомо обнимая одной рукой за плечи, и удобно перекидывает ноги через колени напарника, точно собираясь укутать его в плед - с собой в роли пледа. Рокс занимает пальцы, так что Мерри опрокидывает огневиски в себя одним глотком,  жмурясь, фыркая, мотая головой и едва не роняя опасно покосившуюся шляпу. Впрочем, ничего из этого не мешает ей слышать Бенедикта. Зато здорово помогает не ляпнуть сходу что-нибудь неуместное. Или присвистнуть от таких подробностей.
- С ума сойти,- все же комментирует, ловким движением отправляя бокал на столик и подпирает ладонью щеку, продолжая слушать.
О том, что отец женится Бен упомянул ещё по зиме. Паскудный январь и круговерть хмурого февраля как-то сразу вмешали новость в кашу подтаявшего снега, слякоти и непрекращающегося аврала. По весне не найти оказалось и следа того, что мучило Бенедикта - снег растаял, впитался в почву, поперла в рост зелень других забот, одних сорняков подвисших дел пришлось повыдирать столько, что хватило бы на годы размеренной службы. Справились, выдохнули. Даже цветы распустились. Улыбок, смеха, встреч то там, то тут, дружеских посиделок в "Драконе", гитарных вечеров, на которые заглядывал даже Кингсли...А на деле зимняя хмарь лишь топью притаилась под шапкой упругой сочной зелени и теперь дала о себе знать. Вот так вот...внезапно.
- И что произошло на ужине? - она спрашивает мягко, вертит в руках горсть просыпавшихся в ладони шестерёнок, отчётливо понимая, что это далеко не все из того,  что сломалось, смешалось и спуталось. И ей не страшно касаться больного, не страшно испачкать пальцы и столкнуться на этом пути  да хотя бы и с гневом. Ей нужны все детали, так что Мерри продолжает задавать вопросы,- Сейчас разберемся, только ты не молчи. Ты ведь принял приглашение не просто так. Ты чего-то ждал от этой встречи. Что-то важное хотел для себя увидеть, понять. И видимо не получилось. Чего тебе хотелось, Бен?
Болотная топь, призванная напарником, точно у самых ног их плещется, подбирается в ночных тенях к дивану, пытается вытеснить ароматы кофе и печенья, такие уютные и теплые. Англия, чтоб ее. Чувства, зарытые глубоко под землей, перебродившие, едкие, опасные. Мередит выросла в пустыне, та не оставляет для вязких двусмысленностей и сомнений места. Ты или выживешь, или она тебя убьет. А место, в котором не выживать приходится, а жить в свое удовольствие там нужно создавать своими руками. Пустыня может только породить оазис, остальное ты сделаешь сам. Что ж, значит и здесь она будет поступать также. Никаких болот, по крайней мере сегодня. Превратить же квартирку под крышей в оазис ей ничего не стоит. Она уже.
Только решив, Мередит едва не оскальзывается, когда слышит последние слова Бенедикта. И скупо удивляется тому, как они вдруг отзываются в ней: недоумением, лёгким жаром, мазнувшим по щекам, острой нотой горечи на языке:
- Признаться, я думала, что Элли...что она осталась где-то в школе, нет? - стащив окончательно покосившуюся шляпу, запускает пальцы в все ещё влажные волосы и смотрит на Бена чуть искоса,- Помню, как мы закидали вас снежками по дороге из Хогсмида, и как Макс дурачился с ее мантией, подписывая ваши имена в сердечках. Целую вечность назад.
Да что там вечность - половину их жизни назад, и Мередит не может припомнить, когда последний раз слышала об Элли Трэверс от Бенедикта. Казалось он намерено беглым ластиком стирал любые упоминания о ней, даже когда речь заходила от школьных годах или о совместном детстве. Даже Келли они вспоминали как-то отдельно. Точно бы никакой сестры у рыжего фэйри из Багровой Лощины не водилось вовсе.
Но видимо сестра все же присутствовала. Просто дом подобрала себе другой, от всех глаз скрытый, пробралась незаметно и осталась.
- Зимой мне казалось, что свадьба отца тебя задевает из-за мамы,- обнимать Бена вдруг делается как-то неловко, но Мерри отмахивается от своих ощущений, сосредотачиваясь на странной тайне, попавшей ей в руки,-  но выходит дело не только в этом. Тебе...самому нужна Элли?

Отредактировано Meredith Battlefield (2021-12-04 03:19:50)

Подпись автора

напарник-умница <3

+3

8

И что произошло на ужине?
Бен открывает рот, но понимает почти сразу же, - лишь для того, чтоб сделать глоток воздуха, вынырнув из своей вонючей топи, которую приволок сюда, к Мерри, в её чистое уютное тепло, и вывалил посредине, расплескал тиной по дивану.
Мог бы хотя бы сожалеть о том, какой совершает уродский поступок, но где там, да и чего там, разве он умеет совершать какие-то другие? На работе разве что.
Наверное, идти нужно было к Келли, вот кому все это дерьмо ни по чем.
Но Бену не нужна сейчас та поддержка, которую может дать Келли. Начистоту говоря, слишком глубокое молчаливое понимание Келли только раздражало бы. Его невозмутимые замечания, жестокая проницательность и главное, - его роль. Его чёртова роль человека, вовлеченного в это все, но имеющего возможность смотреть, видеть, не чувствуя боли. Брат. Брат Элоизы, это так просто, ну правда - и рядом с ней быть, быть частью её жизни можно безболезненно, и Чарльз ничего тебе по сути не должен, так что и равнодушие его тоже боли не причиняет.
Поглядел бы Бен на Келли, поменяйся они местами. Как бы он жрал сам себя изнутри поедом, слишком холодный и молчаливый, чтобы выплеснуть наружу свое страдание.
- Да... - произносит Бен растерянно, задумчиво, разводя руками, - и жест отчего-то так тяжело даётся, точно руки связаны, крепко примотаны к туловищу, - Да что произошло. Он снова был... снова был Чарльзом Поттером, и что мне оставалось, м? Что оставалось мне, я стал Беном. Я им и был, не переставал быть. Ничего с этим сделать не могу, может и надо бы, но не могу.
- Ты ведь принял приглашение не просто так. Ты чего-то ждал от этой встречи. Что-то важное хотел для себя увидеть, понять. И видимо не получилось. Чего тебе хотелось, Бен?
Вот почему он здесь, а не с Келли.
Если Келли задаёт вопросы, он не хочет слышать ответы, ему не нужны ответы. Келли задаёт вопросы, когда считает, что ответы нужны тебе самому. Этакий внутренний голос ближнего на полставки. Давай я побуду тобой, только боль твою ощущать не хочу, и усталости твоей мне не надо, и твой отец - пусть будет твой, а мама твоя остается в земле, а я просто вопросы задам.
Черт.
Трудно. Так трудно собрать в целое раскатившиеся по рассудку детали. Вспомнить свои мысли до этого злополучного вечера. Что думал, когда принимал приглашение? Мог ведь не принять.
Что думал, втискивая себя в этот чертов костюм, точно в гроб заколачивая? Жёсткий, неудобный, как вся ситуация, а значит, чрезвычайно уместный.
- Я думал, всё кончено, - говорит Бен и, передёрнув плечами, подтягивает ноги Мерри, которые она сложила ему на колени, к животу, точно плед, тяжёлое шерстяное тёплое одеяло, и сам ноги подбирает на диван, избегая плещущего по полу болота, которое он же сюда и приволок, - Всё кончено, это правда. Если совсем честно, ничего никогда и не начиналось, но у меня... ну, где-то там, внутри у меня оно всё вздрагивает, будто может ещё вырасти, будто возможно какое-то продолжение. Это больно, мне не нравится, я хочу, чтобы этого не было. Всё равно никакого продолжения не светит, так что... наверное, я хотел избавиться от этого. Чтоб знаешь, обрубило. Чтоб из меня вот это, вздрагивающее, выдрали наконец, - он молчит несколько секунд, глядя куда-то в сторону, пожимает плечами, - Можно мне ещё виски?.. Я... наверное, это и произошло. Наверное, выдрали, а теперь мне надо зализать рану, она зарастёт, зарубцуется. Буду... не знаю, как-то наверное буду дальше.
— Признаться, я думала, что Элли... что она осталась где-то в школе, нет? - говорит Мерри, и ему вдруг делается неожиданно и непривычно неловко, как с ней - не бывало очень давно.
Если вообще бывало.
Бен бросает на девушку быстрый недоумённый взгляд и прячет глаза в остро и тяжело пахнущем янтаре. Чувства к Элоизе, которые всегда были неудобны и неуместны, делаются совершенно невыносимы на долгий болезненный миг.
Зимой мне казалось, что свадьба отца тебя задевает из-за мамы, но выходит дело не только в этом. Тебе... самому нужна Элли?
Бен молчит, заворачивается в глубокий дрожащий вдох, долгий выдох, сумрачно-золотую паутину виски, ерошит волосы свободной рукой.
- Нет, - резко дёргает он головой, и жесты его дребезжат вместо голоса, глухого и бессветного, - Нет, не нужна. Так - не нужна. Что-то начиналось, когда-то. Когда-то давно. И могло бы вырасти во что-то, должно быть, но не выросло, а теперь это, знаешь, как цветок, который ты берёг и прятал от яркого солнца и стуж, вот он был, рос, выбросил бутон, а теперь лежит в грязи, в изрытой тяжёлыми подошвами грязи, и уже не разглядеть, какого цвета там лепестки были. Он и не нужен в общем, и чёрт бы с ним. Просто... Просто всё как-то...

+5

9

Пузатая бутылка виски охотно выскальзывает из-за плеча Мередит, подчиняясь машинальному взмаху волшебной палочки. Деловито плывет по воздуху, тая внутри рассеянный янтарный свет, чинно наполняет подставленный Беном бокал и устраивается на столике ещё одним элементом хаотичного натюрморта. Очень здорово, что можно обратиться к магии, без необходимости тянуться самой за бутылкой, отстраняться, теряя тонкое ощущение тепла и близости. Сама Мерри больше не пьёт, не хочет занимать руки, которые могут понадобиться в любой момент. Она не против, что пьет Бен: виски - не исцеляющее средство и не решает проблем, но на время оно делает многие вещи проще. Например говорить о наболевшем. Касаться ноющих старых ран, столь уже привычных, что почти перестаешь их замечать, пока несешься сквозь круговерть повседневных дел, но вспарывающих сознание кинжальной остротой, если тронуть как следует. Осознанно причинять себе боль, вороша все это застарелое, скомканное, спутанное, не пытаясь отмолчаться и сбежать - занятие, требующее определенного мужества, так что всё, что может помочь, нужно привлекать к делу. От утреннего похмелья после виски есть надёжные проверенные средства, в отличие от похмелья от страданий.
Бенедикт вскрывается, не жалея себя. В прорехи устремляются потоки эмоций и мыслей, слова забивают ему горло, от чего голос все тише, а жесты - резче, словно он конвульсивно пытается выплыть на поверхность, чтобы сделать новый вдох. Мерри привлекает его к себе ближе, в молчаливом жесте поддержки. "Я на твоей стороне" - молчит, не думает об этом, но ощущает изнутри себя с отчётливой ясностью. Если бы он спросил ее, то она именно так бы и ответила, а как иначе?
Она продолжает его фразу своей, когда та повисает на тонкой ниточке тишины, готовая оборваться:
- ...все как-то глупо получилось. И  бессмысленно как будто,- она смягчает звучание слов улыбкой, потому что называть глупостью то, что тревожит и ранит человека вообще-то свинство, даже если окажется, что и он так полагает,- Таким многое кажется, что не получает продолжения, ведь это разом отсекает целую ветвь возможностей. Как бы оно все было, каким бы вырос цветок, радость и удовольствие наблюдения за ним день за днём, от аромата и цвета лепестков. И кажется, что если этого не случилось, то значит и всё, связанное с ним, бессмысленно. Но это ведь не совсем так. Пока он есть, ты испытываешь эмоции и совершаешь поступки, события на тебе сказываются и так или иначе оставляют свой след. А значит ничего не было напрасно, просто нужно выбрать помнить о цветке, а не о грязи, в которую, кажется, всё втоптали. Вспоминай чаще об этом, Бен. Вспоминай о том, что это делало тебя собой. И знаешь...я не сомневаюсь, что когда затянется то, что болит, ждёт тебя не какое-то там смутное "как-то", а вполне ясное "хорошо" и "здорово". Ты этого заслуживаешь.
Она говорит убеждённо и даже слегка изумляется тому, как просто ей это произнести. Мерри не из тех, кто горазд превращать слова в воздушные шарики - снаружи красивые, но пустые изнутри, да ещё и невесомые. Нет, у нее внутри от того, что она говорит сейчас, тепло делается, жарко почти, точно доказательство ее правоты вот оно, на ладони.
Мередит, заинтригованная своими ощущениями, со вздохом выпрямляет спину, разминает пальцами шею и придвигается к напарнику ближе, устраивая с удобством голову на его плече. Точно кошка, утаптывающая себе место для сна, но она, конечно, не собирается дрыхнуть, ещё очень много не сказано.
- Я знаю кое-что о Бене,- вновь улыбнувшись тому, как это прозвучало, она поясняет,- Знаешь, о напарнике, с которым не страшно даже в самой лютой драке. О друге, к которому можно всегда обратиться за помощью. О человеке, который не боится действовать так, как считает нужным, без оглядки на строгость правил. О парне с золотыми руками, пусть и с не самым лёгким нравом. Но ты говоришь о себе рядом с отцом, как будто это какой-то другой человек, присутствие которого тебя мучает,- она понизила голос и произнесла следующие слова тяжело и холодно,- Бен Поттер, Сын Чарльза Поттера.  Почему это так? Что ты чувствуешь рядом с ним?

Отредактировано Meredith Battlefield (2022-01-15 02:18:38)

Подпись автора

напарник-умница <3

+5

10

Бен вращает в пальцах стакан с виски, наблюдая за тем, как жидкость маслянисто покачивается, как оплывает по стенкам прозрачным золотом. Вообще-то это привычка Келли - разглядывать алкоголь. Бен алкоголь пьёт. Или не пьет. Но не разглядывает... или уже давно да? Сколько ещё прилипло к нему чужого, сделавшегося родным, сколько всего вросло в него так глубоко, что не вырвать, не отбросить? Сколько частичек других людей, которые были рядом, которые были важны, он впитал и не заметил даже?
И чужие ли они - теперь?
- Вспоминай о том, что это делало тебя собой.
Может быть, она права? Может быть, он не должен пытаться избавиться от своих чувств, может быть, он и не способен, и не получится у него никогда, как бы ни старался? Только как избавиться от боли, которую причиняет любое прикосновение к этому пучку крапивы? Точно жгучий яд, разлитый в душе: дёрнешься - по стенкам плещет и обжигает, каждый раз как впервые. Есть ли способ, не выдирая из себя проросшее в глубину, его утишить, спрятать, сложить в сундук и закрыть тяжёлую крышку?
Или теперь это... навсегда, что ли?
Нет же.
- И знаешь... я не сомневаюсь, что когда затянется то, что болит, ждёт тебя не какое-то там смутное "как-то", а вполне ясное "хорошо" и "здорово". Ты этого заслуживаешь.
Бен хмурится, роется в муторном, хмельном, тёплом, пряном, болезненном изнутри в каком-то безнадёжном отчаянии пытается осознать, что же чувствует он - и отсюда вдруг кажется, что там, в доме, который был когда-то родным, было даже проще.
Тяжело ли ему с Мерри, сложно ли? Нет, напротив, не было никогда. Рядом с ней он находил особенную, неповторимую простоту, которой не было нигде больше в мире. Спокойствие, которое не могло дать ему даже одиночество в тишине.
Но, рассказывая ей об этом всём здесь и сейчас, он всё же ощущает нечто неясное - и неприятное тоже, но лишь отчасти.
Это её "заслуживаешь". Одновременно тепло от него и горько. И он хмурится и качает головой, и в голове всё качается, стукается о лоб изнутри, в глаза падает серыми искрами.
Бен, ты пьян, - думает он неожиданно спокойно, почти безучастно, и делает хороший глоток виски, опуская веки. Под веками глоток искрит, кружится золотыми пылинками, оседает на лесной тропке, уходящей в томную дымную изумрудную мглу. Тянет костром, опилками, листьями. Кофе. Он чувствует на плече тяжесть головы Мерри и с кошачьей готовностью прижимается шеей, щекой к её душистым, влажным и от влаги прохладным, волосам. Свободной рукой обвивает её плечо, привлекает к себе, прижимает, не открывая глаз, с протяжным хмельным вздохом. Снова режет глаза, но теперь не трогает, не бередит, и он позволяет наконец пролиться так долго сдерживаемым слезам. И почти их не ощущает.
Я знаю кое-что о Бене, - её слова ложатся ему на лицо улыбкой, которую он тоже как будто не чувствует, но зато отчётливо ощущает её изнутри, там, поверх своего колючего беспорядочного клубка.
Слишком хорошо. Бен не умеет слушать похвалу: в ушах начинает шуметь, в голове против воли мечутся варианты перевести тему, соскользнуть с неё как-нибудь поестественнее, чтоб никто не испытал неловкости. Потом, позже, он пытается вспомнить, что ему говорили, но не может, потому что слушать себе не позволил.
Странно. Когда кто-то не любит тебя - это бывает неприятно. Когда кто-то тебя не ценит, не хвалит, не замечает. Как отец. Это так неприятно.
Почему же тогда похвала - тоже ему некомфортна, мешает, жмёт, заставляет чувствовать эту необоримую неловкость?
- Но ты говоришь о себе рядом с отцом, как будто это какой-то другой человек, присутствие которого тебя мучает. Бен Поттер, Сын Чарльза Поттера, - голос Мерри звучит непривычно тяжело, холодно.
Это его имя, вот так произнесённое, прошивает Бена точно удар током, заставляя вздрогнуть, едва не разлив виски.
Он делает ещё один глоток, бездумно поглаживая ладонью плечо Мерри в мягком клетчатом рукаве.
- Почему это так? Что ты чувствуешь рядом с ним?
- Это сложно, - произносит Бен.
Голосом Келли, - эта мысль проскальзывает по губам горькой усмешкой, - сухим, стылым, безжизненным голосом палой листвы под ногами, хруста отсыревшихветок в осеннем костре.
Конечно это сложно. На все простые вопросы ты сможешь ответить и сам. Да и нужно ли.
- Бенедикт, - произносит Бен, - Сын Чарльза Поттера - Бенедикт Поттер. Тот, кем я не стал... Кем не стал для него. Не смог. Не захотел. А вот Бен - это я... это тот, кем я стал, хотя он не хочет видеть меня таким. Я думаю, всем было бы лучше, будь кто-то другой его сыном. Кто-то нормальный. Ну, знаешь, чистокровный, в костюме, на престижной должности... Келли, например. Рядом с отцом я всегда отчётливо чувствую, что я - не тот сын, которого он хотел. Вот и всё.

+4

11

Быть может дело в виски, может быть в обволакивающем тепле, вечере, пронизанном янтарными нитями приглушенного света, сплетении уютных запахов дома, тонах голосов, созвучных в стройной музыкальной гармонии - во всем этом разом, что создаёт вокруг них, сидящих на диване, свой островок спокойствия в бушующем море. Диван - как остров, подбери ноги и никакие акулы не искусают их до крови. Объятья, в которых они оказываются так естественно - точно оазис в пустыне, где ждёт вода и прохлада, и защита от всего, что способно причинить тебе вред. Даже если это ты сам.
Мерри не думает об этом и не думает о том, что сказать и сделать, чтобы сплести этот кокон понимания и тепла. Он рождается сам собой - необычное чувство, так он появляется только в присутствии напарника и никого больше. Это уже давно так, она просто не акцентирует на этом внимание, но это же чувство они несут с собой и в рабочие будни, и в моменты, когда встречаются вовсе не в ее доме.  Здесь, в безопасности,  можно говорить то, что желаешь сказать, можно делать то, что полагаешь правильным. И не быть отвергнутым.
Мерри слушает Бена, вслушивается в звучание надорванных струн его голоса, наждачную шершавость срывающихся  слов. В какой-то момент, поддавшись тревожному чувству внутри себя, она испытывает потребность на него смотреть. Выскользнув из объятий, привстав на коленях на диване и оказавшись с Беном лицом к лицу, она видит дорожки слез, исчертивших заалевшие скулы напарника и впервые не знает, как разумно поступить. Ее стремительно накрывает тяжёлой теплой волной неизбывной нежности, не сочувствия даже. Ей сложно сочувствовать, она никогда не оказывалась там, где увяз Бен. В ее семье ценили каждого, со всеми склонностями, интересами и недостатками. Не мешали выбирать путь, лишь предупреждали о возможных опасностях и сложностях, советовали наилучшее решение проблемы и ничего не полагали неправильным, кроме откровенного зла и нарушения закона. Ей странно, что можно не соответствовать ожиданиям родителей - ее родители не строили планов на ее жизнь загодя,- хотя, конечно, ей доводилось слышать, что подавляющему большинству ее ровесников повезло куда меньше. Она может сочувствовать этому, но ещё сильнее такое положение дел вызывает в ней желание помочь. Не исправить, нет, нельзя же переписать набело тридцать лет чужой жизни.
Пережить. Принять.
Эти слезы...Нельзя сделать вид, что их нет, но и мало кому приятно, когда акцентируют внимание на их эмоциях, вышедших из-под контроля, особенно когда дело касается парней. Приспустив рукава рубашки так, чтобы прикрыть ладони, Мерри осторожно касается лица Бена. Стирает слёзы и говорит, делая главными слова, а не жесты:
- Знаешь, ты ведь уже куда больше того, что может одобрить или осудить твой отец, Бен. Больше, чем ребенок, который не оправдал чьих-то ожиданий. Это знаю я, вся наша группа, другие коллеги по работе, это знают твои друзья. Мерлин,- она улыбается, задержав ладонь на щеке напарника, а второй позволив соскользнуть ему на плечо,-  урод Морок и то имеет больше представления о том, каким крутым ты стал теперь. Ты стал тем, кем считал нужным, несмотря на сопротивление обстоятельств, и уже давно не ребенок, ты взрослый человек и имеешь право на отношение к себе, как к равному. Твоему отцу тоже предстоит это осознать. Но это исключительно в его силах, понимаешь? Принять тебя таким или нет. Ты уже не станешь другим, более удобным для него и, говоря откровенно, к счастью, поскольку чистокровных мальчиков в костюмах на хороших должностях столько, что не продыхнуть, а тех, кто готов выполнять опасную и важную работу - куда меньше. Что ж, если у Чарльза не получиться тебя принять, то со взрослыми людьми это случается повсеместно. Когда мы не можем принять кого-то, мы расходимся с ним, и это не катастрофа. Больно, но не смертельно.
Она может добавить, что в силах Бена помочь отцу осознать, что он вырос, в откровенном разговоре с глазу на глаз. Без Элоизы, четко осознавая цель, которой хочешь добиться, начиная говорить. Но эти слова сейчас не ко времени. Слишком много в Бене виски, усталости, спутанных чувств, которые жгут Мередит ладони, все вернее опьяняя ее нежностью.
- Я не говорю о том, что его мнение неважно, для тебя оно таковым останется ещё долго, возможно навсегда. Но в твоих силах не позволить этому отравлять тебе жизнь,- заканчивает и только потом осознает, что почти шепчет. Теплый ветер, заплутав в комнате, с шелестом перебирает рассыпавшиеся по полу записки и ноты - вот ее голос едва ли громче на тон. Мередит тихо смеётся,- И я бы посмотрела на того, кто сказал бы Краучу, что аврорат - неправильное место для чистокровных.

Подпись автора

напарник-умница <3

+2

12

Все-таки и запутаться можно по-разному. Бывает, чувствуешь себя рыбой, стиснутой в петлях завернушвейся сети, выброшенной на берег - нечем дышать, негде спрятаться, не пошевелиться. А бывает - просто котёнком, заигравшимся с клубком шерсти. Тепло, пушисто, сыто и весело. Ну, запутался, ничего, бывает. Сейчас распутаем. А вообще, можно и так - клубок подтянуть к себе, обхватить лапками и заснуть.
Бен все ещё чувствует себя спутанно, но что ж, ясно и очевидно все вокруг бывает для него вообще редко и в основном в работе. Так чтоб в личной, обычной жизни все понимать... не его удел.
- Да я, - улыбается он со вздохом, опуская глаза, - Я же понимаю все... Я понимаю и я готов. Ну... готовность так себе, но главный шаг-то я сделал и не надеюсь, что вдруг получу то, о чем когда-то мечтал. Я вообще не уверен, что оно мне до сих пор нужно. Это как... Такой привычный необходимый дискомфорт. По-хорошему я веду себя как нытик, распустил нюни, и ты совершенно вправе меня выдворить, но учти, я не уйду, - он смеётся, поднимая глаза,
И, подняв глаза, встретив взгляд Мерри, вдруг ощущает, как то, что плескалось в нем все время, что он здесь в этот вечер, вздыбилось волной и швырнулось в ребра, перехватив дыхание хмельным огнём.
Может и виски, но не очень похоже.  Мысли выскальзывают из фокуса, расползаясь, прячутся в сумеречном мареве бесконтрольного всякого... может, если б отдать поводья в руки того, что там внутри, оставить, глаза закрыть ладонями и позволить лошадям нести, они бы вынесли куда-то в хорошее место? Которого отсюда не различить.
Здесь тьма, во тьме огонёк, он за этот огонёк держится - или огонёк за него, - и глаза закрывать боится.
- Наверное, есть где-то места, где живут просто, а, Мерри? - спрашивает и слышит собственный голос каким-то чужим, сиплым и горячим, как будто он что-то прячет внутри себя и показывать не хочет, а оно горит, дымит, потому и голос оттуда вырывается уже вот таким.
- Где нормальные, страшные проблемы не перемешиваются с надуманными нелепыми личными так, что нелепость вдруг приобретает вес и загораживает по-настоящему важное.
Потому что она, нелепость эта, она твоя, личная, из тебя выросла, и как же ты сбросишь её со счетов.
Бен опускает взгляд в свой стакан, рука дёргается - он думает сделать ещё глоток, но, остановив жест, отставляет стакан выпрямляясь.
Как-то всегда в его жизни так выходило, что делать это надо быстро, пока не включились мозги, пока не сбили с толку ворохом противоречивых аргументов. Всегда выходило: когда удачно, когда нет, но иначе он ни разу не сумел. И, хоть нынче все новое, не сумеет.
Огонь лижет ребра изнутри шершавыми языками, сжигая воздух до того, как он успеет вырваться из лёгких. Бен привлекает Мередит к себе обеими руками, вдыхает полной полыхающей грудью влажный и тёплый аромат почти просохших её волос, кофе и какой-то травы, прерывисто, поспешно даже.
И, только коснувшись её губ поцелуем - каким-то непривычно осторожным, откуда-то из разбередившего его этим вечером прошлого, думает с ужасом и странным безразличием о том, что вот сейчас может сломать нечто очень для него важное. Нечто, без чего, верно, вся его жизнь сделается невозможна.
И сразу же - о том, что только вот так она возможна и будет.

Отредактировано Benedict Potter (2022-04-15 08:25:41)

+3

13

В ладонях Бена, протянутых к Мередит, нет больше шестерёнок. Все у нее в руках, все рассмотрены, вычищены, смазаны маслом, разложены в соответствии с назначением аккуратными стопками. Ещё предстоит их как-то так по хитрому собрать, чтобы все завертелось, как надо, без скрипа и обломанных зубьев.  И наверняка это ещё не все части, что-то напарник с парадоксальной рачительностью, нашептанной виски, приберег только для себя. Про те она догадывается, неоднократно наблюдала их тусклый блеск в прорехах самообладания Бена. Привыкла даже к калейдоскопу его мерцания, увидела в ней завораживающую красоту.  Но обо всем этом можно подумать и завтра, и через день, и в любой из будущих дней. Главное то, что он говорит уже сейчас. Как звучит. Без диссонанса надорванных струн и вывернутых колков.
И то, что улыбается. Не напряжённо, не с мукой, затаившейся на дне потемневшего омута глаз - устало и искренне.
И слез, так тревожащих Мередит, прикасающихся к чему-то внутри нее с болезненной силой - нет тоже. Больше нет.
Что-то иное есть. В голосе, во взгляде. От чего теплая хмельная нежность внутри разбухает, как воздушный шар, напитанный горячим воздухом, и влечет куда-то вверх, ввысь, с губ рвется мягкими, шершавым смехом пересыпанными словами:
- У меня здесь,- обводит рукой сонно вздыхающую квартирку, все свои ноты, заметки, немытые кофейные чашки, вольные полотенца, томные подушки,- вроде бы ничего сложного не водится.  Иногда волны страшных проблем сюда, конечно, долетают, но только очень уж мощные, больно высоко, а лифт старый. С такими, которые гости приносят, можно и справиться, тем более они ж у нас, проблемы, общие обычно.  А личное...кем бы мы все были без личного, даже нелепого. Когда нелепая шляпа мешает глядеть из-под полей, ее надо снять и оставить вон там, на крючке у двери. И посмеяться над тем, какая она странная и кой лепрекон дёрнул потратить на нее галлеоны. А может и найти, что с этой вот точки зрения, когда она там, на крючке, а ты здесь - нелепость становится чем-то особенным и классным. А потом чуть-чуть...

Она не заканчивает мысль, сплетенная неожиданными объятьями, выпускает из пальцев в тот же миг -  черт бы с ней, с мыслью, ладони нужны ей, чтобы ответить, не уйти совсем с головой в неожиданно распахнувшийся под ногами омут. Вжух - до свиста в ушах, до приятного трепета под ложечкой куда-то вниз - или вверх. Удержаться за плечи, держаться за горячий, хмельной воздух, заставляющий нежность ее рвануть темнеющее небо, стремительно набирая высоту. Все равно, что полет на гранианец, вставшем на крыло. Головокружительно и здорово. И вновь головокружительно, когда дышать чужим поцелуем становится невозможно. Мередит, лишь на мгновение отстранившись, ловит губами воздух, чувствует тонкий привкус виски, тонет в  шальном взгляде и тихо смеётся:
- ...а потом можно чуть-чуть подправить шляпе поля,- улыбчивые слова ей нужны, чтобы успеть поймать губами на излёте еще немного воздуха. На высоте, куда добираются громовесты, он, говорят чертовски разрежен, а она, кажется, во весь опор мчится ещё выше. Вот так просто, правда ведь? Не этой ли простоты он ищет? Она хочет спросить об этом, у нее есть эта привычка спрашивать, разбираться, находить ответы, но...не сегодня. Слова вновь делаются не нужны и она запечатывает шепот Бена на его губах, целуя в ответ - с ответной неторопливой уверенностью, о которой не думает, но знает, что так правильно. Давно уже правильно, просто раньше они подхватывали у друг друга идеи и жесты, и надёжно прикрывали от ударов противника, а теперь подхватывают чувства, звуча в одной тональности.
Так правильно.
И пальцы, зарывающиеся в волосы Бена, и ладони, скользящие по спине Мередит, и даже их хмельная неточность, потерянная охотничья ловкость пальцев, путающихся в пуговицах рубашки Мерри, в коварном узле, которым она стянула ее на талии.
- Ты пьян,- она улыбается, прижавшись лбом к его лбу и пресекает возражения, мягко прикладывая подушечки пальцев к губам Бена,- мы...оба. И поздно уже. Ложись,- не отстраняясь, она ощупью сбрасывает с дивана на пол подушки и увлекает напарника за собой, не размыкая объятий, ощущая дыхание на шее, тяжесть головы на плече.
Так правильно. Хорошо. И будет ещё лучше.

Отредактировано Meredith Battlefield (2022-04-14 22:32:43)

Подпись автора

напарник-умница <3

+3

14

Она не отталкивает его.
Мысленно Бен щёлкает пальцами, как будто отмечая первое успешное обстоятельство. И смеётся - тоже мысленно, - и сам не знает, над чем. Над тем, может быть, что будущее, даже завтрашнее утро, не то что нечто более отдаленное, падает в черноту. Его будущее и без того всегда размыто, почти никогда не бывает чётким, и никто его не продумывает, чаще он делает вид, будто его вовсе не существует.
Теперь его вовсе не существует. Бен сделал шаг из числа тех, что меняют все, и даже мгновения не потратил на то, чтобы его обдумать. И он знает, что не мог не сделать этого шага.
- Мерри, - шепчет он, когда она, отстранившись немного, заканчивает свою фразу.
Про шляпу.
Бен не помнит уже, что олицетворяла эта шляпа: прошлое за его спиной валится в такую же черноту, в какую только что кануло будущее. Может, это прошлое - и есть шляпа, всего лишь шляпа, которую он, размахнувшись, швыряет в пропасть.
- Ты не... - что он хочет сказать?
Что может сказать?
Извиняться можно в том, о чем сожалеешь. Он не сожалеет.
Признаваться можно в том, что осознал и обдумал. Он не осознал. Не обдумал.
Он плывёт в чувстве непременности, неотвратимости, оно обычно терзает и мучает, а вот сейчас - светится.
- Я... - предпринимает Бен ещё одну попытку облечь в слова бессловесный сумбур, плещущийся в голове.
И Мерри, - сжалившись, наверное, - запечатывает его губы поцелуем.
Вторым. Ответным.
И в пропасть валится его настоящее.
Но это не чёрная пропасть, это не приближающееся во мраке каменное дно, о которое вышибешь дух, разобьешься, разлетишься осколками - лишь чувство свободного падения. Когда падаешь - ищешь, за что ухватиться, за что держаться, и он хватается за Мерри - её тёплые пальцы зарываются в его волосы, она так близко, за что ещё ему держаться... Но ведь она падает вместе с ним?
Пальцы путаются в простых пуговицах, в невесть откуда взявшемся узле, нужно хотя бы пару мгновений, чтобы встряхнуться, поставить мозги на место, но он не может. Не может остановить эту разматывающуюся пружину. Не хочет.
Это делает она.
- Ты пьян.
Он замирает, дыша шумно и тяжело, подбирает слова, чтобы возразить - откуда бы взяться словам там, где не осталось и мыслей?
Он пьян, это правда. Трезветь он не хочет.
Даже страшно. Вдруг там, в трезвом, залитом солнцем мире найдётся что-то, что заставит его пожалеть о том, что он делает сейчас? Вдруг он все же сломал что-то важное, что пока стоит на месте, но непременно рухнет, стоит неосторожно прикоснуться?
- Я хочу остаться, - говорит он утопая в мягком тепле Мерри, её мира, её запахов, звуков, особенного охряного света.
И смеётся, вдруг буднично и привычно расслышав всю нелепость своей попытки объяснить нечто из глубины.
Как неожиданно заявление о желании остаться, когда ты глубокой ночью, пьяный в хлам, валяешься на чужом диване.
- Можно я останусь? - сквозь затихающий смех добавляет он, закрывая глаза.
Все ещё страшно, но, когда тело принимает горизонтальное положение, сражаться со сном, который, оказывается, все это время лишь дожидался удобного момента, становится невозможно.
- Останусь с тобой, - произносит он и обнимает Мередит, не открывая глаз, зарывается в тепло, глубже, туда, где темно и ни о чем не нужно думать, ни о чем не нужно переживать.
Хотя бы до рассвета.

+2

15

When all those shadows almost killed your light
I remember you said:
"Don't leave me here alone"
But all that's dead and gone and past tonight

Бен смеётся - тихо, искренне, привычно, как будто бы здесь всегда так. И это правда. Мередит ли не знать, ей известны все оттенки его смеха, как и тысячи других мелочей. Они знакомы годы и в момент, когда он шепчет сквозь смех о своем желании остаться, из разрозненных этих деталей собирается дивной красоты витраж, и играет яркими красками в проходящем охристом цвете. В глазах его разгорается мягким сиянием, румянцем касается скул, звучит словах, придавая смысла пьянящей нежности, охватившей Мередит. Помогая ей, наконец, осознать ее причины. И глядя на Бена, она чувствует едва одолимое желание поцеловать его вновь. И вновь,  лишь бы с его губ не сходила улыбка, лишь бы он продолжал так звучать.
Вот так бывает: человека знаешь годы, а осознаешь, что он - твой в один миг. Вот, где живёт настоящая магия - в моменте между вдохом и выдохом, между взглядом и улыбкой.
- Конечно,- вместо поцелуев, для которых оба они слишком утомлены, в ответ смеется Мередит, и, не думая удивляться вопросу,  прибавляет с лёгкостью чего-то давным-давно очевидного,- Оставайся, у меня здесь вполне достаточно места и для двоих.
Чего нельзя сказать о ее диване, для двоих совсем не предназначенном. По крайней мере не для того, чтобы пытаться на нем уснуть. Но Мерри и не собирается спать, всю ее сонливость едва осознанные чувства, взметнувшиеся стайкой пестроперых птиц, уносят на своих крыльях. Обняв Бена и пристроив его голову у себя на плече вместо подушки - пока,- она с явным удовольствием размышляет о совсем простых, бытовых вещах. О том, как здорово, что завтра им в дневное дежурство и можно безболезненно дрыхнуть почти до обеда, и ещё останется время, чтобы Бен добрался домой и переоделся; о том, что она очень удачно выгнала из холодильника последнюю мышь - самоубийцу и теперь там найдется все для завтрака; о запасном ключе, который вернул ей Джаст, а она куда-то спрятала и надо бы его отыскать; о недопитом кофе, крошках от печенья, рассыпавшихся нотах, притаившейся бутылке бренди и о том, что надо бы все это привести в порядок...и что ей ооочень лень, и это вполне может подождать утра. Все может подождать до утра.
Теплый летний воздух тоже ленив, он низзлом растягивается по полу, ерошит волосы Мерри и когтит ей плечи, урчит и мурлычет на ухо на разные лады: перестуком каблуков по брусчатке мостовой, пересвистом ночных птах, легким шелестом ветра в листьях. Дыханием Бена. Мередит, прислушиваясь к нему, чувствуя теплую тяжесть его сонного тела, скользит по самому краю приятной дрёмы. Затем, когда вынужденная неподвижность начинает тягостить вместо того, чтобы приносить удовольствие, осторожно освобождается от объятий и упруго поднимается с дивана. Несчастный пиджак бездомным псом тычется в босые ноги и она, беззвучно смеясь, поднимает его с пола, отряхивает от крошек печенья, разглаживает небрежным прикосновением чар и пристраивает на спинке кресла. Позаботившись о пиджаке, Мередит бесшумно следует в спальню, чтобы спустя минуту вернуться с одеялом, парящим за спиной на манер клетчатого плаща. Придав одной из диванных подушек размер и мягкость обычной перьевой, она осторожно пристраивает ее под голову Бена, стараясь не разбудить. Впрочем, ее опасения излишни - напарник укрылся от выпитого и пережитого в самом надёжном схроне. Его сон не тревожат ни попытки Мерри с помощью маги освободить его от рубашки и неудобного брючного ремня, ни то, как она удобнее устраивает его на диване, ни теплая тяжесть одеяла, которым она, наконец, его укрывает.
Здорово. Правда здорово, что он остаётся.
Задумавшись об этом на долгую минуту и беззастенчиво рассматривая спящего,  Мерри, фыркнув на себя, подхватывает гитару, иронично прильнувшую к подлокотнику дивана, нахлобучивает на макушку отобранную у напарника шляпу и устраивается с верной подругой на подоконнике, потревожив босыми ногами покой нескольких горшков с гортензиями. Летняя ночь струится между пальцами и струнами, половинка луны источает перламутровые улыбки, мыслям вторит ощущение присутствия, всегда появляющееся, когда ты не один.
Здо-ро-во.
Мерри очень нравится это чувство. Она улыбается, укутывая приходящие на ум бесхитростные слова в мелодию, а мелодию отпуская лететь над крышами ночного Лондона, баюкая и успокаивая сонный город в ладонях.

Just close your eyes
The sun is going down
You'll be alright
No one can hurt you now
Come morning light
You and I'll be safe and sound

Подпись автора

напарник-умница <3

+3


Вы здесь » Marauders: stay alive » Завершенные отыгрыши » [15-16.05.1978] lost and forgotten


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно